От бессильной злобы стучу по его каменным мышцам кулаками. Отворачиваюсь как раз вовремя, чтобы одинокая слеза из глаза скользнула сразу на подушку и осталась незамеченной.

Говорю:

— Моя проблема в том, что я не хочу пополнить твой гарем. Мне это отвратительно.

Андропов смеется. Наклоняется и, ломая сопротивление, крепко прижимается к моим губам.

Едва отстранившись, спрашивает:

— А где остальные жены? Ты всех распугала? Что за гарем такой из одного человека?

— Придурок! — снова бью его в грудь.

С первого этажа раздается:

— Мирон! Айя! Подъем!

Андропов поворачивает голову и кричит в сторону двери:

— Встаем, мам!

От возмущения задыхаюсь и, по ощущениям, действительно превращаюсь в дикую кошку. Рычу сквозь зубы:

— Ты больной?! Она же услышит, что ты отвечаешь из моей спальни!

— Ты очень много тревожишься, Ай. Будь проще.

— Ты… — начинаю возмущенно, но Мирон закрывает мой рот поцелуем.

Я не могу не отвечать. Пускаю его напористый язык к себе и на выходе обнимаю его губами. Андропов вдруг низко стонет.

Спустя какое-то время отстраняется и бормочет мне в губы:

— Ну зачем ты мучаешь? Видишь же, я с ума схожу.

— Дети! — кричит снова Алина Сергеевна. — Я сейчас поднимусь! Уже двенадцать! Мы уедем без вас!

Андропов разочарованно вздыхает и роняет голову. А потом ловко соскакивает с постели и, распахнув дверь, выходит в коридор, чтобы ответить:

— Мам, встаем мы! Не ори.

Я закрываю лицо ладонями и зарываюсь в одеяло. Какой стыд! Какой ужасный стыд и какое космическое наслаждение я испытала за это утро, можно умереть в эту секунду и даже не сожалеть о том, что жизнь оборвалась так рано. Может быть, я уже все попробовала?

— Ай, — зовет меня Мирон с порога.

Я из своего кокона не вылезаю. Мычу оттуда:

— М?

— Иди первая в душ.

— Не хочу, — проговариваю глухо.

Это был первый раз в жизни, когда я была настолько близка с мужчиной, мне нужно время, чтобы это осознать. Я с постели себя собрать не могу. Я даже посмотреть на него не в силах, не то что разговаривать с его родителями и притворяться, что все в порядке!

Чувствую, как он снова опускается на постель рядом со мной и обнимает меня через одеяло.

Говорит:

— Для меня тоже это важно. То, что произошло…Но это абсолютно нормально, Айя. Не нужно стесняться.

Я молчу. Легко ему говорить! Меня же накрывает жесточайший откат, горю от стыда за свою слабость. Андропов все забудет, а я останусь с разбитым сердцем.

— Кстати, — усмехается он, — чтоб ты знала, оставаясь в постели, ты меня провоцируешь на продолжение.

Я высовываю лицо наружу и смотрю на Мирного. Он подмигивает и добавляет:

— Не шучу.

Выпутавшись из постельного белья, я резко подрываюсь и выбегаю из комнаты. Слышу, как Андропов искренне смеется мне вслед. Кажется, несмотря на то, что хорошо было мне, настроение прекрасное именно у него. Не думала, что это так работает.

Когда я спускаюсь вниз, и пытаюсь проскочить мимо кухни незамеченной, то слышу:

— Айя.

Черт. Я надеялась, что смогу выиграть время, чтобы хотя бы мои щеки перестали гореть. Неслышно перевожу дыхание и медленно поворачиваюсь уже с улыбкой на лице.

Иду к тете Алине и говорю:

— Здравствуйте. Извините, я сегодня поздно.

Она не может знать, что произошло между мной и Мироном, но смотрит так, как будто знает. Мое лицо просто горит от стыда, и я прикладываю к нему пальцы, бормочу невнятно:

— Видимо, сгорела вчера немного…

Но сгорела я как раз сегодня, минут двадцать назад, когда Мир касался меня. Боже, как перестать об этом думать?!

Алина Сергеевна улыбается мягко и говорит:

— Тогда сегодня нужно поберечься на солнце.

— Возьму кепку.

— Правильно, — она кивает и добавляет таким тоном, словно извиняется, — я бы вас не будила, просто пока пообедаем и доберемся, сама понимаешь. Я очень хочу показать тебе это место, на закате там потрясающе. Возьмешь камеру?

— Конечно, — хлопаю по своей пляжной сумке, — уже все собрано.

— Сейчас Стас вернется и будем выезжать. Поехал за водой.

Я улыбаюсь:

— И текилой?

— Ой ну куда без нее! — разводит руками в притворном возмущении. — Айя, я хотела кое-что тебе отдать.

Удивляюсь искренне:

— Мне? Что?

Настороженно слежу, как тетя Алина достает что-то из своего рюкзака. Обычно она с ним летает, здесь она ходит с другими сумками. Привезла что-то из города?

Когда она выкладывает на стол несколько крафтовых пакетов, застываю. Гипнотизирую их взглядом и тяжело сглатываю.

Мама Мирона говорит тем временем:

— Я увидела на столе твои пленки. Я помню, что они должны как-то по-особенному храниться, но точно не знаю, как. В общем, я взяла на себя смелость сдать их в студию на проявку.

Я откашливаюсь и перевожу на нее взгляд. Пытаюсь прочитать по выражению лица, видела ли она фотографии.

Тетя Алина реагирует, как всегда, чутко.

Поспешно произносит:

— Я не смотрела, что там. Забрать получилось только перед вылетом, так что случайно прихватила с собой, — двигает ко мне шуршащие бумажные пакеты, — возьми.

— Да…эм-м-м. Спасибо вам большое.

Я прижимаю фото и проявленные пленки к груди и зачем-то переспрашиваю:

— Значит, вы не смотрели?

— Нет, — она наливает в бокал воду из графина и, делая глоток, произносит тепло, — но там ведь мой сын, да? По большей части.

— Он…очень фотогеничный.

И в этот же момент по ее глазам понимаю, что она все знает. По крайней мере то, что я безнадежно влюблена — точно.

Тетя Алина споласкивает стакан и охотно соглашается:

— Да, я тоже так считаю. Кажется, Стас приехал. Помогу ему занести вещи. Поторопишь Мирона?

Не в силах выдавить из себя ни звука, я киваю и, развернувшись, стремительно поднимаюсь на второй этаж. Прижимаю пленки к себе слишком крепко и пугаюсь, что могу их испортить. С колотящимся сердцем я залетаю к себе в спальню и кидаю пакеты на кровать.

Закрываю лицо руками и выдаю какой-то страдальческий звук. Она все знает, она точно все знает! Как давно? И что она об этом думает? Если до сих пор ничего мне не говорила, значит, она не против? Или это было потому, что Андропов относился ко мне исключительно с раздражением? Что бы мама Мирного сказала сейчас? Господи, а дядя Стас? Он тоже в курсе?!

Я выдыхаю и стараюсь успокоиться. Ничего уже не исправить. Хорошо хоть она фотографии не смотрела, там действительно ее сын в разных ракурсах, и в каждом, я уверена, читается мое к нему отношение.

Несколько раз стукнув в дверь спальни Мирона, я говорю:

— Твоя мама просила поторопить.

— Что? — раздается оттуда. — Зайди.

Я нажимаю на ручку и вижу, что Мирный стоит около кровати в одном полотенце, которое повязано низко на бедрах. Сначала следую взглядом по темной дорожке волос до пупка, затем обвожу взглядом все его кубики, а только потом поднимаюсь к лицу. На губах улыбка, а в глазах такие черти пляшут, что я сразу понимаю: он это сделал специально.

Выпаливаю:

— Ты издеваешься?!

— Есть немного.

— Не думал о нейролептиках? — интересуюсь ядовито. — Говорят, понижают либидо.

Он хмыкает и пожимает плечами:

— Меня мое либидо устраивает. Тебя, кажется, тоже.

— Господи, какой придурок! — огрызаюсь в попытке защититься, потому что просто не могу признаться в том, что он прав.

Замечаю на тумбе при входе его красную бейсболку и хватаю ее.

Сообщаю:

— Я это конфискую!

— Штраф за излишнюю сексуальность?

Я закатываю глаза и, не найдясь с ответом, просто сбегаю. Но чувствую себя мышью в запутанном лабиринте. Как не беги, отсюда все равно не выбраться.