Но сейчас хочется пропустить часть, где мы орем друг на друга, стараясь побольнее уколоть. И уж тем более не входить в ту фазу, где Даянова обиженно надувается и включает полный игнор.

Я скидываю с плеча рюкзак и достаю бутылку воды, протягиваю ей.

Говорю:

— Будешь? Там жара страшная, я выходил и чуть не расплавился.

Помедлив, она берет у меня минералку и, пока откручивает крышку, произносит неуверенно:

— Думала, ты любишь, когда жарко.

— Обожаю.

Киваю с беспечной улыбкой и, взявшись за ручку своего чемодана, везу его к выходу, по пути выдавая такой фокус, о котором меня раньше нужно было почти умолять. Беру и ее багаж тоже.

Судя по тому, что догоняет меня Айя не сразу, она тоже несколько обескуражена.

Нет, я прекрасно осведомлен о манерах и о том, как должен вести себя мужчина по отношению к женщине, мне отец это с детства в голову вдалбливал. И я всегда на автомате придерживаю дверь для мамы, двигаю стул, подаю руку, и вся вот эта джентельменская ерунда. Но для Даяновой…мне хотелось быть другим. Мне нужно было, чтобы она как минимум плакала, а лучше исчезла с концами, а не помогать ей с тяжелыми сумками.

А потом случился сбой в программе. Розовое кружево и ее тревожное отсутствие в моей жизни. Куриный суп и нежные руки, которые всю ночь проверяли мою температуру.

— Где они? — спрашивает заноза, вертя головой, когда мы подходим к парковке.

И я не успеваю ответить, потому что из тачки выскакивает мама и визжит почти на ультразвуке:

— Айя!!!

Я смеюсь. Киваю ей и говорю:

— Беги здороваться.

Сам останавливаюсь, чтобы поправить бейсболку и, оттянув ворот футболки, подуть внутрь, как будто в этом есть какой-то смысл. Смотрю, как мама приближается, раскинув руки в стороны, заранее подготовившись к долгожданным объятиям.

И мне вдруг снова по-детски становится обидно, как будто я тут совсем не нужен.

Но, отпустив Даянову, мама тут же крепко обнимает меня, потом обеими руками обхватывает лицо и начинает инспекцию — от моей ярко-красной кепки до самых кроссовок.

Заключает критически:

— Похудел! Ну-ка покашляй.

— Мам, прикалываешься?

— Покашляй, кому говорю.

Я наклоняюсь и, высунув язык, демонстративно ненатурально кашляю. Она тут же кладет руку на бейсболку и стягивает ее мне на лицо.

Произносит с укоризной:

— Я тут чуть с ума не сошла.

— Ну почему же «чуть»? — ворчу, поправляя волосы.

Из машины выбирается папа и, подняв темные очки на лоб, подходит, чтобы подать мне ладонь, а после рукопожатия коротко притянуть к себе для объятий.

— Ну что, все в сборе. Поехали домой?

— Посмотри-и-ите на них, — тяну иронично, — за неделю так освоились, что уже свой дом появился.

Отец на подкол не реагирует, только выгибает бровь и показывает мне на чемоданы, а затем целует Айю в макушку.

— Мне так неудобно, — бормочет она, — свалилась как снег на голову.

— Не говори глупости, мы тебя очень ждали.

Следом в разговор включается мама и начинает горячо заверять, что это самый приятный сюрприз, но я уже не вслушиваюсь, закидываю вещи в багажник.

Ладно, кажется, мои обидки на этот раз неуместны, и родители одинаково рады нам обоим. Бросаю короткий взгляд на занозу и ловлю в фокус перчик на футболке. Черт, надеюсь, когда доедем, Даянова переоденется, а эту шмотку потеряет, она просто из себя меня выводит.

Захлопывая багажник, я собираюсь сесть в машину, и сталкиваюсь с мамой, которая как-то мельтешит у дверей.

Подняв ко мне голову, спрашивает:

— Ты куда? Вперед?

Я отрицательно качаю головой, чем, кажется, ее удивляю. Точно…обычно я прикладываю все усилия, чтобы оказаться от Айи как можно дальше.

Улыбаюсь:

— Тебя же укачивает сзади. Садись с папой.

— Что за любезность, родной! — мама театрально изображает шок, и я смеюсь.

— Прыгай, пока я не передумал.

А сам занимаю место рядом с черненькой. Возможно, немного торопливо. Надо бы следить за собой лучше, а то могу представить, какие километровые проповеди мне выкатят, если узнают, какие мысли насчет Айи иногда ворочаются в моей голове.

— Какие планы? — спрашиваю, когда выдвигаемся в сторону виллы.

— Вы голодные? — уточняет мама. — Можем заехать сначала оставить вещи и переодеться, а потом пообедать. Или наоборот, если захотите.

Я поворачиваюсь к Даяновой и интересуюсь вполголоса:

— Голодная?

Она смотрит на меня из-под черных ресниц. Зависаем в этом зрительном контакте почему-то. Потом, не сговариваясь, скатываемся взглядами ниже. Я лечу мимо ярких веснушек на носу, чтобы задержаться на губах, которые приоткрываются на неровном вдохе. Айя, кажется, тоже смотрит на мои губы. Я медленно провожу по ним языком, представляя, как бы это ощущалось, если бы мы были ближе друг к другу. Наверное, делаю это несколько вызывающе, потому что Даянова смущается и принимается мотать головой, торопливо докидывая слова:

— Нет. Совсем нет. Сначала переодеться это звучит здорово.

Я коротко откашливаюсь и соглашаюсь:

— Да, давайте на виллу сначала.

А, глянув в зеркало заднего вида, замечаю, как внимательно на меня смотрит мама. Я широко улыбаюсь и подмигиваю ей, чем вызываю смешок.

Отворачиваюсь и сосредотачиваюсь на мелькающем пейзаже. Яркие пальмы, вечные предвестники хорошего отдыха, выжженная на солнце трава, кустарники, которые нашли баланс между выживанием и сносным внешним видом. Отстраненно прислушиваюсь к греческой музыке в динамиках.

Спрашиваю через какое-то время:

— Это радио? Может, че-нибудь другое включим?

— Мирон, ну только не твой плейлист! — фыркает отец

— А что с ним не так?

Он, не глядя, передает мне свой телефон:

— На, подключи. У меня нет хотя бы ничего про нюдсы и про то, как кто-то там стоит на коленях.

Я ржу. В прошлый раз я включал восемьдесят четвертого в папиной тачке, и он был немного недоволен текстами. Подрубаюсь к тачке и открываю плейлист, от чего начинаю смеяться еще громче.

Выдавливаю:

— Султан Лагучев? Пап, серьезно?

— А что? Очень душевный мужик. Включи.

Делаю, как он говорит, и смотрю, как, оторвав одну руку от руля, начинает подтанцовывать. Теперь смешно становится всем в салоне, но отца это не смущает, только провоцирует. Он делает громче и перекрикивает музыку:

— Это про твою маму! Ты сложней любых в мире теорем, и не оберешься с тобой проблем…

— Про меня?! — восклицает она возмущенно.

Папа отвечает ей лишь коротким хитрым взглядом и начинает щелкать пальцами в такт.

Наконец узнав трек, я подаюсь вперед и говорю со смехом:

— Это не про маму, это про Айю.

— Чего-о-о? — вопит она за моим плечом.

— Да-да, ты послушай! — киваю с энтузиазмом и, подняв указательный палец, подпеваю. — А ты горячая, гремучая, ревнивая, колючая, от случая и к случаю, совсем не думая, все посылаешь ты к черту! (Султан Лагучев — Горячая, гремучая)

Папа хохочет, я хлопаю сам себе и танцую под восточный мотив. Даянова хватает телефон и с притворным возмущением сообщает:

— Погоди, Мирный, сейчас я про тебя что-нибудь найду! Есть песня под названием «Идиот»?

— Не, только книга.

Она качает головой и продолжает листать треки на экране. А когда я наклоняюсь, чтобы заглянуть к ней, поворачивается и произносит очень тихо и с легкой ехидцей:

— И чтоб ты знал…Лагучев тут поет не только что она «гремучая», но и «сладкая».

Киваю. Отвечаю так же едва слышно:

— А я знаю, Ай. Но насчет первого я уверен, а для второго нужно пробовать.

— Придурок.

— Может и так, змеючка, — улыбаюсь, откидываясь обратно на спинку сидения, — может и так…

Айя

Ближе к концу дороги я задремываю и просыпаюсь от того, что тетя Алина, перегнувшись назад, трогает меня за колено.