Одной рукой она упирается мне в грудь, а другую выдергивает из-под подушки. Разогнувшись, демонстрирует мне свой бюстгальтер без всякого стеснения, даже с каким-то вызовом.

Говорит:

— Извини, сняла, ты бы знал, как в этом неудобно спать.

— Ничего…

— И, кстати, — продолжает почти агрессивно, — это не я придумала залезть к тебе в постель. Это ты меня обнимал. Так что? Суп? Или могу кашу сварить, яичницу пожарить.

— Суп подойдет, спасибо, — бормочу, сникая морально, но не физически.

Я ее обнимал? Может, не понимал, что это именно она рядом? Высокая температура с детства окунает меня в чан с галлюцинациями, в этот раз было слишком много картинок, чтобы я их запомнил.

С маниакальным вниманием тем не менее слежу, как Даянова выходит. Ноги стройные, спина гордо выпрямлена, под широкими шортами едва угадываются ягодицы, но уж я-то их вижу. Не пойму, она всегда была привлекательной? Или это гадкий утенок, обернувшийся лебедем? И лебедем ли? Вдруг просто сказывается болезнь и вынужденное воздержание?

Я оглядываю свою комнату и вижу все, к чему Айя приложила свою руку. Одеяла аккуратно свернуты, на тумбочке неизвестные мне лекарства ровными стопками, моя одежда висит на стуле, свернутая, как на выкладке в магазине.

Я накрываю лицо ладонями. Что творится-то?

Думал, что, может, не увижу Даянову больше, испугаться успел, а она вот…приехала, сидела со мной, суп сварила.

Приподнявшись на локте, замечаю тазик, на борте которого висит полотенце. Надолго залипаю на этой картинке. Это зачем?

Я встаю, надеваю спортивные штаны, так заботливо свернутые, и звоню маме. Заверяю, что жив, здоров и готов к приключениям, а потому к моменту вылета точно планирую выздороветь.

К концу разговора она смеется уже совершенно искренне, и я с чистой совестью завершаю звонок. А потом мне прилетает сообщение.

Мама: Айя тебя выходила, Виктор Вячеславович ее хвалил. Сказал, она переживала и притом вцепилась в него, как бульдог. Если только обидишь ее в этот раз, честное слово, убью.

Я вздыхаю с уже знакомым мне раздражением. Конечно! Святая Даянова! Она всегда все делает правильно!

Но, кроме привычных эмоций, замешивается что-то новое. Благодарность. Интерес. Желание.

Женская ласка приятна, я обычно до этого уровня в игре не доходил.

Передергивая плечами, я чувствую, как меня снова морозит. Грудную клетку давит, а горло саднит. И мне вдруг хочется, чтобы меня пожалели. Мне хочется, чтобы меня пожалела она.

На кухню выхожу молча, сажусь за стол, смотрю за тем, как Айя греет суп, ставит передо мной тарелку. Ложку беру тоже без лишних слов.

— Ты не будешь есть? — спрашиваю через пару минут.

— Буду, — бросает мне, не глядя.

Понятно. Черненькая в обиде. Я затыкаюсь и ем, не пытаясь завести светскую беседу, только поглядываю на нее иногда. Антон всегда говорил, что она красивая, чем очень меня веселил. Я и сейчас своего мнения не поменял. Наверное. Просто она ощущается чуть иначе, более притягательной.

Интересно, свалит Даянова сегодня снова? Раз уж я жив. Как сказал отец, я взрослый мальчик, теперь-то точно не умру.

— Плохо себя чувствуешь?

— А? — поднимаю голову от пустой тарелки.

— Не пойму, тебя трясет опять?

Айя поднимается со своего места и подходит, чтобы приложить ладонь к моему лбу, а затем быстро ощупать шею, плечи, руки.

Я слежу за ее движениями растерянно. Мне и правда паршиво, но признаваться в этом не хочется. Или, может, как раз стоило бы? Раз она так реагирует.

Произношу медленно:

— Да, кажется, температура поднимается.

— Ты горячий. Ложись в постель.

Я поднимаюсь и спрашиваю:

— А ты?

— Что?

— Придешь?

Она хмурится:

— Конечно, нужно еще лекарства тебе дать. Поставь пока градусник.

Я иду к себе и действительно чувствую, как меня слегка потряхивает. Накрываюсь одеялом и смотрю, как серая полоска ползет мимо делений все выше, проходит отметку «тридцать восемь». И мне снова хочется, чтобы меня пожалели.

В этот момент Даянова заходит с непроницаемым выражением лица. Ведет себя реально как не самая приятная медсестра в стационаре. Забирает градусник, выщелкивает какие-то таблетки из блистеров.

И я вдруг интуитивно решаю сыграть. Откинувшись на подушку, прикрываю глаза и страдальчески морщусь.

— Мир? — выпаливает она обеспокоенно.

Снова ощупывает меня, подтягивает одеяло повыше. Я в ответ выдаю тихий стон, не поднимая век. Тем временем думаю, что Айя никогда так меня не называла. Но мне нравится. Звучит как-то нежно и одновременно значимо.

— Погоди секунду, ладно? — произносит надо мной, снова касаясь моего лица своими волосами.

Раньше бы я разорался, но сейчас даже нравится. Болезнь, наверное, ослабила, ужасно хочется тепла и заботы.

Немного, конечно, ощущаю себя говнюком, потому что конкретно в этот момент мне не настолько плохо, но я ведь и правда болею, это же не совсем вранье.

Когда Айя возвращается, я все еще изображаю умирающего лебедя. Слышу, как она что-то ставит на пол, присаживается на край постели, и следом ощущаю прикосновение влажной ткани к своей коже. Распахнув глаза, таращусь на Даянову в немом удивлении.

Она поясняет смущенно:

— У тебя очень высокая температура обычно, нужно охладить.

Айя обтирает полотенцем лицо, грудь, затем скользит по моему животу, и резко отдергивает руку, едва приблизившись к белой резинке боксеров.

Я киваю на свои ноги, накрытые одеялом, и уточняю тихо:

— Ночью так же делала? Ты меня раздела?

— Да…

— Спасибо.

Черненькая ворчит, отводя глаза:

— Заткнись лучше, не привыкла к такой вежливости от тебя.

— Может быть, я умираю? Не хочу оставлять в этом бренном мире ссоры.

— С ума сошел? — шлепает меня полотенцем по плечу. — Нельзя такое говорить!

— Почему? — уточняю весело. — Погибаю, Ай, вот-вот откинусь!

— Придурочный, честное слово…

Улыбаясь, я снова закрываю глаза. Сосредотачиваюсь на том, что чувствую.

Мне плохо, жарко и все тело ломит. Но, черт, как же приятно все, что делает Даянова. Проклятое розовое белье это было, или дело в заботе, которая мне сейчас необходима, но мое тело плавится от ее прикосновений. Когда она в очередной раз спускается полотенцем к моему животу, я ловлю тонкое запястье.

Прошу тихо:

— Ложись со мной, давай посмотрим что-нибудь?

— Что? — спрашивает ошарашенно.

— Включи фильм, — киваю на телек на стене, — какой хочешь. Просто полежи рядом.

Даянова таращится на меня в очевидном шоке. Потом дергает уголком губ и уточняет язвительно:

— Так ты обычно женщин в постель заманиваешь? «Полежи со мной чуть-чуть»?

Я хмыкаю и следом болезненно морщусь. Закрываю глаза и быстро облизываю пересохшие губы. Не могу сказать, что Айя несправедлива ко мне, но сейчас я готов сказать что угодно, чтобы только она осталась.

Бормочу:

— Нет сил на шутки.

Слышу, как она вздыхает тяжело. Потом замирает на какое-то время, а затем резко, словно боясь передумать, укладывается рядом со мной. Толкает бедром и сообщает:

— Подвинься, позолоченный. Я не такая уж худенькая.

Послушно сдвигаюсь в сторону и произношу тихо:

— Ты о-ч-чень стройная, Айя.

Она замирает. Затем хватает пульт и начинает нервно щелкать приложения онлайн-кинотеатров. В одном из них открывает категорию «мелодрамы» и летит дальше по списку. Я тем временем обнимаю ее за талию и подтягиваю ближе к себе. Уткнувшись в темные волосы, осторожно вдыхаю. Да, пахнет женщиной. Даяновой пахнет. Неожиданно вкусно. Вот, чего я ждал, когда, как ненормальный фетишист, рыскал среди ее вещей в шкафу.

Она на мои приставания почти не отзывется. Еще бы, это вообще на меня не похоже, мы с Айей не обнимаемся. Мы спорим, орем друг на друга и обзываемся, вот что мы делаем обычно. Но остановиться сложно, пусть лучше она думает, что я в температурном бреду.