— Это я так. Перекусить перед диетой.

— Ты придурок, знаешь об этом? — стараюсь спрятаться за притворным возмущением.

— Напоминай почаще, Пантера. Когда-нибудь я запомню.

— Что за новое прозвище?

Он пожимает плечами:

— Старые больше не работают. Подбираю варианты.

Мир тянет меня за руку, и я послушно следую за ним. Потому что иногда стоит идти туда, где страшно.

Мирон

Вечером мы идем в ресторан. На Айе свободное белое платье, подол выше колена, а спина полностью открыта, если не считать тонких перекрестных бретелек. Ее загорелая кожа кажется еще темнее. Она много смеется, иногда смотрит на меня из-под ресниц так призывно, что больших усилий стоит просто оставаться на своем месте. Даянова вся какая-то живая. Когда начинает рассказывать о фотографии, так широко жестикулирует и так увлекается, что я любуюсь. Ее хочется слушать.

Она смущается, когда родители говорят ей тосты. Они очень ее любят, это сквозит в каждом слове, а я, напротив, не могу заставить себя сказать хоть что-то. Отец бросает на меня многозначительные взгляды, один раз толкает кулаком в бок, и я морщусь. Это схема привычная. Он всегда заставлял меня брать Айю с собой, дарить ей цветы на праздники, приглашать на медляки и поздравлять хотя бы парой банальных фраз.

Что я могу сказать ей сейчас?

Что она кажется мне безумно привлекательной? Что мне хочется касаться ее каждую секунду? Что мне интересно ее слушать и по кайфу смеяться над чем-то вместе?

Смотрю, как Ай собирает пальцами конденсат с кувшина сангрии, рассказывая о том, как училась плавать. Слова подбирает осторожно, темп речи замедляется, а взгляд подергивается легкой дымкой. Вспоминает, как целовались?

Меня и самого воспоминаниями в темечко бьет. Губы, которые облизывал, шея длинная, которую прикусывал. Все мое тело снова напрягается. Отвожу взгляд, но тут же возвращаюсь к Даяновой.

Несмотря на то, что мне ее хочется до горячечного бреда, ощущения в целом непривычные. Кажется, я очарован. Это слово настойчиво лезет мне в голову, и оно вообще мне не свойственно, но я никак не могу его вытряхнуть.

— Сын, — не выдерживает тем временем папа, — может быть, тоже скажешь что-нибудь? Счет уже скоро просить будем, а от тебя ни одного тоста.

Айя вскидывает на меня какой-то испуганный взгляд. Говорит:

— Он поздравил меня уже. Камера замечательная…Спасибо, Мирон.

— Без тоста нехорошо, — отрезает папа, рубанув рукой воздух.

Подзывает официанта и просит две стопки текилы.

Мама ворчит:

— Иногда мне кажется, что текилу вы любите больше, чем меня, — и поспешно исправляется, — чем нас.

— Алин, вы с Айей — лучшие женщины этого мира, но текила — наша подружка. Может, и Мирон сподобится на поздравление, когда выпьет, мы и так весь вечер на легком топливе.

Даянова вдруг смеется. Откидывает черные волосы за спину и сообщает весело:

— Дядя Стас, честно, обожаю вас на отдыхе! В городе вы такой строгий, чисто адвокат из фильмов, а тут сразу становится понятно, в кого у Мира такое обаяние.

В конце фразы она будто пугается. Округляет глаза и прячет лицо за бокалом. Мне становится смешно. Выдала сразу все! И про обаяние, и ту форму имени, которая слетает с ее губ в моменты, когда забывается. Не помню, чтобы кто-то так меня называл, это приятно.

Подоспевший официант ставит на стол две рюмки. Из толстого стекла, с синим бортом, украшены солью и лаймом. Я медленно обхватываю ее пальцами, поднимаю в воздух и зависаю на черных глазах Айи.

Откашливаюсь и неловко начинаю:

— М-м-м…Ай…С днем рождения. Мы сегодня с тобой научились плавать, это большое дело, и я желаю тебе, чтобы ты больше не сидела на берегу. Ты…слишком крутая для этого.

Сплетаемся взглядами, и у меня за ребрами какой-то лесной пожар начинается. То, что распространяется очень быстро, и что остановить невозможно. Стихийное бедствие. Я пытаюсь улыбнуться. Затем, не отводя глаз, слизываю соль с бортика рюмки и опрокидываю в себя текилу. Когда зажимаю зубами дольку лайма, все еще смотрю на свою большую кошку. А она — на меня.

Моргаю только тогда, когда отец откашливается и говорит:

— Ну…Кажется, это лучше, чем за все предыдущие годы.

— Стас, — качает головой мама.

— Что?

Она в ответ только шикает.

Пока ждем счет, Айя лезет в пустой кувшин сангрии и достает фрукты прямо руками. Болтает тем временем:

— Оказалось, что это очень интересно. Сам фильм смотреть тяжеловато, но если концентрироваться на визуальных образах и приемах, которые надо запомнить, то чувствуешь себя в некотором роде исследователем.

Замерев с кусочком банана в тонких пальцах, она как будто только в этот момент понимает, что делает, и я вижу, как через загар пробивается румянец смущения. Улыбаюсь. Да, я очарован.

Мама подается ближе к Даяновой и тоже опускает руку в кувшин, цепляя персик. И я впервые думаю о том, насколько тонко она чувствует окружающих. Есть ли шанс, что моя симпатия оказалась незамеченной? Скорее всего, он стремится к нулю.

Расплатившись, мы выходим из ресторана в черную ночь. До виллы идти минут двадцать, и мы решаем прогуляться. Воздух густой и тягучий, какой-то осязаемый. Пахнет цветами, горячей землей и солью. Кожа сразу покрывается испариной, возможно, не только из-за жары, а еще из-за того, как в темноте светится платье Айи и две тонкие бретельки на ее спине. Образуя крест, они ассоциируются с мишенью, и именно туда я нацеливаю свой взгляд, когда тащусь сзади. Просто подыхаю, как хочу ее трогать. Мы сегодня немного подгорели, пока были на пляже, наверное, ее кожа сейчас горячая на ощупь.

Отец закидывает мне руку на плечо и говорит:

— Хороший отдых, а?

Я киваю:

— Лучший, пап.

— Я смотрю, вы с Айей уже не так ругаетесь?

— У нас…перемирие.

— Я рад, что ты взялся за голову и перестал портить ей жизнь.

— Пап, — скидываю его руку. — Отношения всегда выстраивают двое.

Он смеется:

— Только иногда не в равном процентном соотношении. Ладно, боец, пойду задвину твоей маме какую-нибудь романтичную тему.

— О, ты теперь романтик? — хмыкаю, бросив на него взгляд.

— Наверное, это морской воздух. Или жара. Или, — он понижает голос, — это любо-о-овь…

Последнее слово тянет нараспев и танцующей походкой догоняет маму, которая идет впереди. Пользуясь моментом, я тоже топлю вперед и хватаю Даянову за кончики пальцев. Она оборачивается, и я киваю на место рядом с собой.

— Ты была права, — говорю, когда мы с Ай отстаем от родителей на несколько метров, — отец на отдыхе совсем другой. Решил вот сыграть в романтика.

Мы смотрим, как родители обнимаются на ходу, а потом папа лезет в клумбу и срывает цветок. Черненькая смеется приглушенно, толкает меня плечом.

Говорит:

— Смотри на них. Двадцать лет в браке, а так любят. Потрясающе. Никогда так не хотел?

— Наверное, я об этом не думал. И вообще-то двадцать два.

— Обсчиталась, — пожимает плечами.

А я прошу внезапно:

— Расскажи про фильмы.

— Зачем?

— Ты не закончила. Нам принесли счет, когда ты говорила про поле.

— Теренс Малик, — кивает сосредоточенно, — красное платье и поле. О, знаешь, что еще интересно? За двадцать лет до этого он снял другой фильм, «Дни жатвы». Он потратил на него два года, потому что они работали только в «золотые часы».

— Это перед закатом?

— Оказывается, ты меня слушаешь, — Ай улыбается и поднимает на меня взгляд.

Ее глаза такие черные, как эта южная ночь. Скользнув рукой по ее предплечью, я обхватываю узкую ладонь.

— Мирон, — шипит испуганно, — увидят же.

— У них романтик. Никто не смотрит, — ловлю себя на том, что почти упрашиваю.

Но Даянова все равно выдергивает руку. Произносит сдавленно:

— Я так не хочу.

— А как хочешь?