Обе руки Андропова оказываются на моих бедрах под водой, он сжимает до ощущения легкой боли, и я снова выстанываю ему в рот свое наслаждение. Он кусается. Я судорожно вдыхаю.

Мирный целует и в перерывах выдает дробно:

— Ай…черт…хочу тебя…прости…

Все перемежает таким тяжелым дыханием, что я, конечно, верю. Прижимаясь к нему, чувствую физиологичное подтверждение его словам. Хочет. И очень сильно. Но я слишком хорошо знаю, что Мирон хочет многих.

Поэтому малодушно переспрашиваю:

— Меня? Или просто?..

— С ума сошла? — он прижимается открытым ртом к моей щеке.

Затем ведет носом до виска, вдыхает глубоко. Снова сжимает пальцы на моих бедрах.

— Скажи, что меня, — прошу вдруг неожиданно даже для себя.

— Хочу тебя, Айя, разве не ясно? Никто не нужен.

Не дослушав, торопливо накрываю его губы своими. Мне нужно, чтобы не только хотел. Хочу, чтобы любил.

Но мое тело гораздо более слабое. Оно плавится в его руках, течет и ноет. Плавится. Трансформируется. Не могу не отзываться.

Мы целуемся как безумные. Вокруг бирюзовое море, камни острые, песок белоснежный. А у меня весь мир до одной точки сужается. Я горю, льну к Андропову, как кошка, зарываюсь пальцами ему в волосы, распустив его хвост. Больше хочу. Все его тело и всю душу без остатка.

Он бормочет:

— Горячая какая девочка.

— У тебя обычно не такие? — снова порчу все неуместным вопросом, как-то фоново припоминая всех его девушек.

— Дурочка. У меня в голове только ты, не вытряхнуть тебя, заноза, — целует в щеку, в подбородок, подбирается к губам, — я стараюсь, но никак. Страшно, очень страшно. Но хочется, аж все мышцы сводит…

Мы снова целуемся, и я сдаюсь. Капитулирую. Откидывая голову, подставляю шею, и когда Андропов прикусывает ее, опять не могу сдержать стон.

Он скользит рукой к тому месту, где плавки встречаются с нежной кожей внутренней части бедра, и я начинаю почти трястись.

Выдаю дробно:

— Ми-рон…Страшнее…

— Что?

— Страшнее, чем глубина, — выдавливаю из себя.

— Не бойся. Не обижу.

Но тем не менее меняет положение рук и крепко обнимает меня за талию. Повторяет:

— Не обижу. Постараюсь. Черт, как все сложно…

Я упираюсь ладонями ему в грудь и отстраняюсь. Мирный отпускает не сразу, делает это как-то нехотя. Не сводя с него настороженного взгляда я, как краб, двигаюсь спиной еще ближе к берегу и, когда уровень воды позволяет, сажусь на песчаное дно, подтянув к себе колени.

Интересуюсь:

— Что значит «постараюсь»?

— Айя…

Я поджимаю губы:

— Просто звучит не очень…обнадеживающе.

— Слушай, — он обтирает лицо мокрыми ладонями и смотрит в сторону, — я не знаю. Я не планировал тебя целовать.

— Да? Я тоже это в ежедневник не записывала.

— Это твой купальник виноват! — выдает с каким-то отчаянием в голосе.

Я фыркаю:

— Что, прости?

— Что слышала, — буркает, — у меня от него все предохранители сгорели.

Андропов поднимается на ноги, и я невольно любуюсь его телом. Я знаю, сколько времени он проводит в зале, но, честное слово, это просто незаконно! У него шесть долбанных кубиков пресса, мощные грудные мышцы и рельефные руки. Кожа загорелая и блестит солеными каплями. Мои предохранители, кажется, тоже ни к черту…Едва скользнув взглядом к его плавкам, тут же отвожу глаза. Там свидетельство его ко мне симпатии, и он, очевидно, совершенно этого не стесняется.

Мирон подходит и усаживается рядом. Между нами сантиметров тридцать, но ближайшую к нему руку начинает покалывать статическое электричество. Безумие какое-то.

Мы молчим.

Спустя какое-то время Андропов выдает тихо:

— Подружились, блин…

Я фыркаю, качнув головой, а потом срываюсь на смех. Он тоже хохочет. Надо же было так все усложнить!

— И даже осьминоги не спасли, — замечаю весело.

— Да я как-то на них не смотрел.

— Зря. Глянь, какие кусечки, — тыкаю пальцем в изображение.

— Кто?

Я часто моргаю, изображая идиотку и повторяю жеманно:

— Кусечки. Хочешь, буду так тебя звать?

— Вот это уже помогает. Кажется, я больше тебя не хочу.

Я снова смеюсь и произношу ласково:

— Какой же ты придурок.

— Но что-то во мне есть, да? — интересуется с ухмылкой.

Я вздыхаю. Мне хочется спросить, что мы будем делать дальше, но вряд ли смогу получить ответ на этот вопрос. Интересно, Мирон вообще мог бы полюбить одну девушку? Так, чтобы навсегда.

— Принести тебе твой ананас? Коктейль в нем, наверное, уже вскипел.

Я киваю:

— Самое время напиться.

Андропов лезет на камни и приносит нам выпить и свой телефон. Поясняет как-то смущенно:

— Красиво. Давай я тебя сфотографирую?

Я теряюсь:

— Не привыкла быть по другую сторону кадра.

— Ты же девочка. Разве вы не любите красивые фотки на пляже?

— О, — хмыкаю, не сдержавшись, — тебе лучше знать, что любят девочки.

— Ага, — соглашается легко, — Мирона Андропова.

Я перевожу на него удивленный взгляд, и Мирный мне подмигивает. Очевидно, специально меня дразнит. Сволочь какая.

Я отпиваю коктейль через трубочку и морщу нос. Говорю:

— Ладно, будем считать, что это глинтвейн.

Потом поднимаюсь и произношу решительно:

— Окей. Уговорил. Давай фоткаться.

— Снизу, чтобы ноги были длиннее?

— Это все, что ты знаешь о композиции кадра?

— Будь добра, встань и позируй. Сейчас не ты командуешь.

Я усмехаюсь и, преодолевая смущение, делаю, как он говорит. Сначала стараюсь выглядеть выгодно: выпрямляю спину, правильно ставлю ноги, взбиваю волосы. Потом начинаю дурачиться. Пародирую пучеглазых осьминогов, забираю у Андропова очки, надуваю щеки, целую свои нарукавники, как будто это мускулы. Мирон смеется над моими актерскими этюдами искренне, много фотографирует. Потом делает со мной селфи и говорит:

— У нас вообще есть общие фотки?

— Конечно, — отвечаю моментально.

Когда он поворачивается ко мне, добавляю со смущением:

— Ну, детские. Например, где мы с тобой на одной лошади на карусели. Помнишь?

Мирон улыбается:

— Я тогда злился. Хотел кататься один.

— Ты всегда злишься, — пожимаю плечами.

Пока Андропов отходит, чтобы положить телефон, я снова усаживаюсь на отмели по-турецки и пью из ананаса.

— Горячий? — спрашивает Мир.

— Ты?

Он смеется:

— Я имел в виду коктейль. Но спасибо.

— Я не сказала «да».

— А целовалась так, как будто бы сказала…

Совсем не деликатно я бью Андропова в плечо. Он ойкает и потирает место удара, но улыбается широко. Господи, как же я люблю эту улыбку.

— Так что, попробуем еще раз поплавать? — спрашивает Мирон.

Я смотрю, как он зачерпывает мокрый песок одной рукой и вместе с водой переливает его в другую руку. Потом поворачивает голову и перехватывает мой взгляд.

Добавляет:

— Я буду держать себя в руках. Постараюсь.

— Мирон, — произношу с укоризной.

Он встает и протягивает мне ладонь:

— Давай. Ты не можешь всю жизнь сидеть на берегу.

— Тут безопасно, — я поднимаю на лоб его очки и щурюсь от яркого солнца.

— И скучно.

Подумав, я берусь за его руку, и он помогает мне подняться. Потом каким-то быстрым движением обхватывает меня за талию и разворачивает к себе. Наклоняется и целует. Его мягкие губы прижимаются к моим коротко, но крепко, мокрые волосы касаются моего лица, пальцы сжимают мой бок так же быстро и жадно.

Когда он отстраняется, я потерянно ловлю ртом воздух. Грудная клетка движется в одном ей ведомом ритме, а внутри то ли огромная черная дыра, которая меня поглощает без остатка, то ли солнце, которое стремится даже не согреть, а спалить все вокруг к чертям. Одним словом, у меня внутри точно какое-то космическое явление. И все это — от одного короткого поцелуя.

Андропов улыбается широко, чуть сощурившись. Поясняет: