— Ладно, пап, я пойду собираться. Скоро ужин.

— Нарядись, мое солнышко.

— Обязательно.

Я скидываю звонок и падаю на широкую постель спиной, раскинув руки. Я знаю, что папа желает для меня лучшего, но мне иногда хочется просто вернуться в нашу с ним маленькую квартиру и никогда оттуда не выходить. Кажется, жизнь от этого стала бы только проще.

Может, так мне и стоит сделать завтра. Выселиться из этого отеля, доехать в дорогой тачке до дома, помахать маме Мирона рукой, и на этом прекратить наше общение. Папа расстроится, дядя Стас и тетя Алина расстроятся, но я скорее всего только выиграю. Вернусь в мир, который мне по средствам, и больше никогда не буду бесить Мирона. Чтоб его черти в ад утащили.

Я поднимаюсь с постели и иду в душ, где обстоятельно моюсь. Брею ноги, придирчиво изучая кожу на предмет лишних волосков. Если я решу больше никогда не встречаться с Андроповым, он должен запомнить меня идеальной. Может, когда-нибудь в его тупую голову закрадется мысль о том, что он был не прав и упустил свое счастье. Но будет уже, конечно, поздно. Я встречу его на открытии собственной выставки фотографий, в красивом вечернем платье, а за руку меня будет держать муж. Выше и шире Мирона, чтобы он чувствовал себя маленьким и несчастным.

После я закутываюсь в белый пушистый халат и выхожу на балкон. Он у меня на первом этаже, и я перегибаюсь через бортик, чтобы потрогать листья дерева, которое скрывает меня от посторонних глаз. Вешаю на сушилку купальник и усаживаюсь на плетеный стул сложив ноги на низкий столик, чтобы на лодыжки попадало солнце. Хоть закатное и мягкое, оно все равно рисует загар на моей коже. Откинув голову, дышу вечерним воздухом. Чувствую в нем цветы, нагретую за день землю и обещание. Не знаю, почему именно летом, но у меня каждый раз возникает ощущение, что эти три месяца могут изменить мою жизнь к лучшему.

Звонок телефона из номера застает меня врасплох. Я вздрагиваю и выныриваю из приятной неги. Тороплюсь снять трубку и отвечаю поначалу вежливо:

— Да?

— На ужин идешь? — интересуется Мирон своим низким хрипловатым голосом.

Наблюдая за тем, как мурашки покрывают кожу на моих ногах, я спрашиваю:

— Мама велела спросить?

— Идешь или нет?!

— Мирный делает все-е-е, что мама скажет, — тяну издевательски.

Выматерившись в сторону, он цедит в трубку:

— Я зайду за тобой через двадцать минут, и попробуй только задержись!

— Я иду ужинать не с тобой, понятно?! — выкрикиваю в трубку, разозлившись на него, на себя, и на предательскую реакцию собственного организма. — Ты убийца книг и моего настроения!

— Посади меня в тюрьму, бешеная!

— Скотина!

Я швыряю трубку на место, но, конечно, промахиваюсь, и жму на кнопку сброса пальцами.

Господи, ну за что мне это?! Я была плохой дочерью? Ну нет же! Закончила школу с медалью, поступила в универ, помогаю отцу, не гуляю с парнями и вообще, если уж честно, почти ни с кем! Разве это не должно награждаться какой-то милостью? А не Андроповым, который доводит меня до исступления!

Бешеная. Разве это просто так сказано? Он это придумал еще в четырнадцать, когда узнал, что бешеные собаки боятся воды.

С раздражением скидываю халат и достаю из шкафа комплект нежно-розового белья. Мне его подарила тетя Алина. Она часто делает мне подарки, и обычно это что-то девчачье: платья, косметика или вот, какое-то красивое тонкое кружево, на которое даже некому смотреть. Мама Мирона часто шутит, что она так сильно хотела дочку, что жизнь нашла способ все же ее подарить.

Я иду в ванную и сушу волосы. Они едва заметно вьются на кончиках, и я собираю пряди у лица в «мальвинку». Наклонившись к зеркалу, изучаю свое лицо. Я сегодня хорошо загорела, и веснушки, усыпавшие лицо, стали ярче. Мне это нравится.

Слегка подкрашиваю ресницы и укладываю брови гелем, они у меня темные, и обычно мне даже не нужен карандаш.

Верчусь перед зеркалом, с удовлетворением отмечая то, как красиво контрастирует темная кожа и светлое нижнее белье. Жалко, видно полоски от купальника.

Надену белое платье, оно тоже должно красиво подчеркнуть загар. Черт, а обувь? Сандалии я принесла в жертву своей гордости.

Я выхожу из ванной и взвизгиваю, потому что на балконе кто-то есть. Руки взлетают ко рту в неосознанном стремлении накрыть губы, но останавливаются на полпути.

Потому что я понимаю, кто, перемахнув через ограждение, замирает у стеклянных дверей. Это Мирон. В одной руке у него моя книга, распухшая от воды, а в другой — босоножки.

Так и стоим. Я в белье в небольшой прихожей гостиничного номера, и он, разумеется, полностью одетый, на моем балконе.

Расстояние большое, стекло бликует, но я вижу, как Мирон смотрит. Нет-нет, без шуток, он смотрит. С некоторой заторможенностью отмечаю, как его взгляд опускается к моей груди и задерживается там на целую вечность.

Мне жарко. Как будто температура подскочила, и вся кожа становится горячей и чувствительной. Сердце бьется с такой скоростью, что удары сливаются в одну непрерывную вибрацию, и мне вдруг становится страшно, что это можно заметить даже издалека.

То ли секунда проходит, то ли несколько долгих часов, прежде чем я соображаю опустить руки и прикрыть хотя бы бюстгальтер.

В этот момент и Андропов отмирает. Резко отворачивается и, крутанувшись вокруг себя, становится спиной ко мне.

— Извини, — говорит хрипло и тихо.

Раздвижные двери открыты на четверть, и я прекрасно его слышу. Мирный редко просит у меня прощения, поэтому еще какое-то время мне требуется на то, чтобы обработать это необычное слово.

Наконец скинув с себя оцепенение, я торопливо подхожу к постели, чтобы накинуть на себя халат. Дрожащими пальцами я завязываю пояс и интересуюсь:

— Забыл о существовании двери?

— Хотел вещи отдать.

— Книга так разбухла, что в дверной проем не пролезет? — я сильно нервничаю и от того иронизирую.

Подхожу к балкону и пару мгновений позволяю себе полюбоваться на широкие плечи Андропова. На нем ярко-розовая футболка, но под ней все равно хорошо угадываются мышцы. Может быть, ткань тонкая, а может быть, я просто слишком хорошо знаю, как выглядит его тело.

— Хотел оставить на балконе и подождать в холле. Не подумал.

Ну да, конечно. Теперь понятно. Так торопился к девушке на ресепшен, что мозги отшибло.

— Я оделась, можешь поворачиваться.

Мирный немного медлит. Я и сама опасаюсь того, что может быть написано на его лице. Он часто видит меня в купальнике, но это белье…оно и правда выглядит иначе. Розовое кружево нанесено поверх тонкой бежевой сетки. Ничего не просвечивает, но создается эффект голого тела, едва прикрытого нежными узорами. Почему-то мысль о том, что это мама Андропова подарила мне комплект заставляет меня покраснеть еще сильнее. Вряд ли это было сделано для того, чтобы ее сын оценил.

Когда он поворачивается, я не смею посмотреть выше его шеи. Разглядываю забавное ожерелье из разноцветных бусин. Крепкая шея с выступающим кадыком от этой дурашливости украшения смотрится еще более мужественно. Не стерпев, я вскидываю взгляд к глазами Мирона. В них так красиво переплетаются зеленый и карий, а цвет радужки всегда меняется в зависимости от освещения. Сейчас они кажутся чуть потемневшими.

Я забираю вещи и говорю:

— Можешь подождать здесь, мне только платье надеть, — и, спохватившись, добавляю, — разумеется, если блонди на ресепе сможет прожить без твоего флирта.

Андропов прищуривается, и я внутренне сжимаюсь, ожидая, что он сейчас выдаст очередную грубость, но вместо этого он приземляется в плетеное кресло и заявляет:

— Без моего флирта никто не может прожить.

— Кроме меня, — фыркаю.

— Ты просто еще не поняла, что не живешь, а существуешь.

— И оживить меня может только вот это? — интересуюсь с сарказмом.

И принимаюсь передразнивать Мирона, изображая его широкую улыбку, как он откидывает длинные волосы от лица, обрисовываю оценивающим взглядом его фигуру, как он обычно делает это с девушками, а потом подмигиваю.