— Ты ее-то поставил в известность, что она твоя девушка, гений?

— А нужно какой-то договор подписывать?

— Слушай, — он кладет локти на стол и подается вперед, чтобы, наклонившись ниже, заглянуть мне в глаза, — я знаю, что тебе сложно. Но еще я знаю, что ты хороший человек и, несмотря на все шутовство, ты умный и эмпатичный. И ранимый. Больно было?

Обкусывая внутреннюю сторону губы, я киваю.

— Я думаю, Айе тоже было больно, когда ты устроил перформанс с потрахушками.

— Блин, Антох, — морщусь от того, какие слова он выбирает.

— Мне кажется, в вашем случае действительно нужно «подписать договор», — пальцами обозначает кавычки, — потому что ситуация непростая.

— Да че уже подписывать, если она с другим.

— Господи, — друг возводит глаза к потолку, — дай мне сил. Информация для твоего сведения: ни с кем твоя Айя не уехала. Поговорила с парнем в аэропорту и отправилась домой гордо на такси. Ты бы тоже это знал, если бы ее не заблокировал.

Я поднимаю на Антона взгляд, а ощущение, как будто весь как-то вскидываюсь. Спрашиваю:

— Реально?

Он улыбается:

— Реально, уродец ты тупорылый.

Мои губы тоже растягивает широкая улыбка. Ловлю странное ощущение, словно в грудной клетке воздушный шар надувается, и все мысли автоматически становятся легче.

Говорю:

— Че обзываешься? Идеальный, что ли?

— В отношениях? — уточняет Подрезов. — Я грин флаг.

— Все, отвали, — отмахиваюсь, — ты с ней разговаривал?

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что она за тебя переживает. Хорошо еще не поехала сюда, выглядишь так себе. У меня, кстати, кое-что есть для тебя.

— Что? — спрашиваю нетерпеливо.

— Отдам, когда сходишь в душ. Я уберусь пока. Всего три дня, а ты превратил квартиру в сарай.

— В тебя мама моя вселилась? — поднимаюсь, все еще кутаясь в одеяло.

— Она, кстати, тоже начала переживать. Но твой экстренный контакт, — указывает на себя двумя большими пальцами, — все разрулил.

— Свадьбы не будет, — напоминаю, скрываясь за поворотом коридора.

Друг смеется громко, и я тоже улыбаюсь. Головная боль отступает, мысли проясняются. Мне становится одновременно стыдно, волнительно и радостно. Она с ним не уехала! Выбрала меня? И кто из нас был больше не прав? И так ли это важно?

Я иду в душ, мою голову и привожу себя в порядок. Натягивая на влажное тело треники, стараюсь даже не пытаться угадать, что привез мне Подрезов. Боюсь нафантазировать так сильно, что разочаруюсь. Но я ведь правильно понял, что это Даянова передала мне что-то?

Когда возвращаюсь на кухню, она блестит. Антон сложил мусор в один огромный черный мешок, закинул посуду в посудомойку, все протер и нараспашку открыл окна.

— Ты кого-то убил, пока меня не было? — интересуюсь, кивнув на пакет.

— Хотелось бы тебя.

— Не звезди. Ты меня любишь.

— Да. И нести мне это бремя до самой смерти, — вздыхает скорбно.

Я развожу руки в стороны и говорю:

— Смотри, — делаю оборот вокруг себя, — я чистый, сытый и почти трезвый. И все это, разумеется, благодаря тебе. Пожалуйста, дай то, что Ай передала. Это же от нее?

Он иронично выгибает бровь и вытирает руки бумажным полотенцем.

Произносит тем не менее мягко:

— А от кого еще? Тебя сильнее Даяновой любит только мама. И то не уверен.

— В смысле?

— На. Изучай.

Подрезов склоняется над своим рюкзаком и достает несколько плотно набитых крафтовых пакетов. В таких обычно отдают фотографии.

Беру их и бумага хрустит под моими пальцами.

Антон говорит:

— Я пойду пару каток сыграю, — но в дверном проеме тормозит и говорит через плечо, — ты хотел, чтобы она каждый раз выбирала тебя? Айя тебя выбрала, как только увидела.

— С чего ты взял? — спрашиваю.

Но он уже не отвечает. Я отнимаю от груди крафтовые пакеты и раскладываю их на столе. Их три, они все полны под завязку, и один из них помечен стрелочкой и фразой «начни отсюда».

Когда открываю и аккуратно достаю внушительную стопку фотографий, первой вижу записку. Поднимаю лист бумаги к глазам, чтобы убедиться, что не ошибся. Несколько раз перечитываю, чтобы осознать.

Там написано «Я не соврала, мне всегда был нужен только ты». Откладывая послание в сторону, я начинаю перебирать фотографии. Там везде я. В поездках, дома, в ресторанах. Смеющийся, раздраженный, расстроенный. На них я купаюсь, ем, где-то даже сплю в гамаке или в кресле. Это десятки моих настроений и состояний.

Ребра ломит, я практически слышу, как они трещат от количества смешанных эмоций. Я растерян. Айя меня…любит? Невозможно считать что-то другое, когда видишь эти картинки. От них просто фонит глубоким душевным трепетом.

А когда я достаю последнее фото, вообще теряю дар речи. Она темная и смазанная, но я узнаю фонарики, которыми были украшена веранда. А еще узнаю себя и брюнетку, с которой переспал в предпоследнюю поездку. Мы танцуем. А Даянова, судя по всему, фотографирует, сидя за столиком.

Мне становится больно. Как будто какая-то черная дыра с мясом втягивает в себя все мои внутренности. Медленно и мучительно.

Встаю и даже слегка пошатываюсь. Поверить не могу.

Я иду в свою комнату и трогаю Резкого за плечо. Вздрогнув, он сдвигает наушники с одного уха, говорит:

— Напугал.

— Отвезешь меня к Ай? Ты на мотике?

— Сегодня на тачке. Предупредил ее?

— Не, — мотаю головой, — не могу. Подожду лучше у подъезда, если ее нет. Думаешь, она одна?

— Да что ж ты за дебил такой!

Антон снимает с головы наушники и кидает их на стол. Потом, наклонившись к ним, говорит:

— Сори, парни, нужно присмотреть за отсталым братом, вырубаюсь. Очнулся? — последнее адресует уже мне.

— Можешь заткнуться? Такси дешевле вызвать.

— Таксист тебе жопу не подмоет.

Я смеюсь и отвешиваю Подрезову подзатыльник. Сам понимаю, что друг прав. Нам повезло по жизни, и я сам часто был спасательным кругом для него, но так сложилось, что сегодня его очередь.

Сообщаю искренне:

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Но лучше скажи это Айе.

Айя

— Я думаю, — проговаривает Илона задумчиво, будто тщательно подбирает слова, — несмотря на то, что вы выросли вместе, у вас не было возможности толком…познакомиться. Понимаешь?

Смотрю в свою кружку на столике кафе. Кофе давно кончился и остатки пены на стенках уже засохли. Как и я. Эти три дня были отвратительными.

— Конечно, — отвечаю через паузу, — все эти годы мы в основном орали друг на друга. Иногда дрались.

Девушка Антона накрывает мою руку своей, и, подняв на нее взгляд, я вижу мягкую улыбку.

Она говорит:

— Но за последние пару недель, кажется, расширили диапазон взаимодействия?

— Можно и так сказать, — отвечаю, смутившись.

Илона убирает ладонь и по привычке, которая кажется мне милой, начинает накручивать на палец темную прядь. Скосив глаза на свой любимый «Зенит», я проверяю выдержку и значение диафрагмы. Чтобы не спугнуть, крадущимся движением подкручиваю колесики, а потом делаю фото.

Рассмеявшись, подруга сообщает:

— Никак не привыкну, что с тобой всегда можно оказаться в кадре.

— Мирон привык, — пожимаю плечами и, сникнув, добавляю, — иногда мне даже нравилось, что он меня не замечает. Фотографии выходили потрясающими, такими естественными…Надеюсь, когда-нибудь я смогу их вернуть.

— Милая, ты поступила правильно.

Нацеливаю на нее указательный палец:

— Не делай вид, что не уговаривала меня.

— Слушай, просто дайте друг другу шанс. По-настоящему. Научитесь разговаривать. И это, — Илона копирует мой жест, — я говорю тебе как человек, который практически сломал свою жизнь молчанием.

Я обкусываю нижнюю губу и поправляю на голове панаму. Моя любимая, с толпой котов Матроскиных, она как будто придает уверенности. На отдыхе ради Андропова мне хотелось наряжаться, быть женственной и привлекательной. Теперь мне комфортнее выглядеть как обычно: как городская сумасшедшая.