— Ты заноза, — выдыхает мне в ухо, трется своей щекой об мою, — у меня под кожей. Забралась в голову и свела с ума.

Поворачиваюсь так, чтобы коснуться его лица губами. Потом трясу головой и бормочу бессвязно:

— Я не верю, Мир, так не может быть.

— А ты?

— Что? — снова спрашиваю на автомате, хотя совсем не понимаю смысл вопроса.

— Скажи, что я тебе нужен.

Я резко подаюсь вперед, прижимаясь к его губам. Облизываю, прикусываю, стоны свои даже не стараюсь затормозить.

Скрестив ноги за спиной Андропова, стараюсь спаяться с ним в одно целое. Когда совпадаем самыми чувствительными точками, друг другу в рот тяжело выдаем эмоции голосом.

— Только ты всегда был мне нужен, — сдаю самую главную тайну своей жизни, даже не думая о последствиях.

Мирон же заводит руки за спину и начинает путешествие по моим ногам кончиками пальцев. От самых ступней и дальше, до колен. Их, как и в прошлый раз, обводит по кругу. А потом ведет по моим бедрам уже ладонями, вплотную прижав их к коже.

Целует, так божественно приятно целует. В темноте я не понимаю, где он коснется меня в следующую секунду, и мне начинает казаться, что его руки везде. Гладят, сдавливают, дразнят.

Потом одной рукой Андропов скользит мне на затылок и сжимает волосы в кулак неожиданно жестко. Отводит мою голову в сторону и целует в шею.

— Мир… — задыхаюсь, — следы останутся.

— Пусть, — высекает, пока ведет носом по моей скуле, — все должны знать, что ты моя.

— А я твоя?

— Да.

Подается ко мне бедрами и одновременно обхватывает ягодицы, прижимая к себе. Я почти скулю от удовольствия.

Мирон берется за край моей футболки и спрашивает:

— Я сниму?

— Да…

Медленно поднимаю руки вверх и чувствую, как ткань скользит по моей коже вместе с холодными мурашками.

Сразу же прижимаюсь грудью к Андропову и тихо сообщаю:

— Я тебе доверяю.

Он смеется тихо:

— А я бы себе не доверял.

Чуть отстранившись, он гладит меня всю. Плечи, спину, от живота движется к шее. Задержавшись на груди, снова опускается ниже.

А потом, сгребая в кулаки ткань моих шорт, Мирон утыкается лицом мне в шею и выдает какой-то утробный разочарованный звук. Я бы сказала, что почти рычит.

И медленно проговаривает, словно через силу:

— Я сейчас выйду. А ты оденешься.

Растерявшись, я прикладываю руки к обнаженной груди. Меня не видно, но я все равно чувствую себя уязвимой и потерянной.

Поэтому у меня вырывается идиотский вопрос:

— Ты меня не хочешь?

Андропов обнимает меня за плечи и бережно прижимает к себе. Пристроив мою голову у себя на плече, гладит по волосам. И произносит тихо:

— Хочу невероятно сильно. Но еще больше хочу, чтобы в этот раз все было по-другому.

Мирон

Смотрю, как Айя отправляет в рот большую креветку и тянется за картошкой фри. Облизывая масляные пальцы одной руки, второй она нервно приглаживает распущенные волосы. Машинально поправляет их так, чтобы лучше закрывали шею с левой стороны.

Я улыбаюсь как дебил.

Перехватив мой взгляд, она шипит:

— Андропов, ты такая сволочь!

— Да ладно, тебе идет, — подмигиваю и отпиваю колу.

Холодная и сладкая, она тем не менее кажется мне почти пресной по сравнению с Даяновой.

— Серьезно? — отзывается с сарказмом.

Ай берет следующую креветку, а я залипаю на том, как ее губы блестят от масла. Невероятно сложно думать о чем-то другом с тех пор, как вышел из ванной, пришибленный на всю голову джентльмен.

Медленно киваю:

— Крайне. Лучшее, что я видел на твоей шее.

Она смеется, и я широко улыбаюсь. Между нами все странно. Неловко, вместе с тем уютно и тепло, но на физическом уровне полыхает капитально.

Даянова была готова, у меня до сих пор в голове это не укладывается. Хотела, чтобы я был ее первым. А я просто ушел. Подумал, не так все должно быть. Не когда родители где-то в доме, и, конечно, не в ванной, и не тогда, когда мы толком не в отношениях.

Впервые в жизни включил голову, потому что хотел не просто секса, я хотел конкретную девушку. Всю.

Может быть, ошибся. Не знаю.

Айя замечает, что я наблюдаю за тем, как она в очередной раз облизывает пальцы. Застыв на секунду, погружает один из них глубже в рот, втягивая щеки и при этом не отрывая взгляда от меня.

Тянусь за скомканной салфеткой на столе и кидаю в нее.

Говорю:

— Ай, у меня уже усов не осталось, за которые ты дергаешь.

Сползаю на стуле пониже и, откидывая голову, глубоко дышу. Думать о чем-то другом — невозможно, думать о ней — тоже невыносимо. И тем не менее мы не расстаемся с момента диких поцелуев в темной ванной. Это все — какая-то слишком экстремальная по своей продолжительности прелюдия.

Даянова сама пришла в мою спальню ночью, и мы уснули рядом. Завтрак, пляж, теперь обед — все вдвоем. Домой мы тоже летим одним рейсом, и мне, признаться честно, страшно, как все будет там. Там, где нет песчаных пляжей, купальников, соседних спален. Как будто курортный роман теперь нужно запихнуть в рамки повседневной жизни, а он туда не помещается.

Как за ней ухаживать? Как рассказать родителям?

— Дети, — говорит мама совсем рядом, и я вздрагиваю, — пора выезжать.

Даже не заметил, как она подошла. Сажусь ровнее и уточняю коротко:

— Счет?

— Отец закрывает. Пойдемте в машину.

Я бросаю взгляд на Айю и отмечаю то, как она снова беспокойно поправляет волосы. Понимаю, что ей ужасно неловко. Но еще я знаю, что это совершенно бесполезно, потому что папа еще утром придержал меня за локоть на кухне и спросил тихо:

— Засос?

— У кого? — уточнил я со смешком. — У тебя? Ну мама дает.

— Мирон, не идиотничай.

— Пап, все в порядке.

— Я надеюсь, — ворчливо отозвался он.

— Все под контролем.

— Я надеюсь, — повторил он с нажимом и отпустил меня.

Вытираю губы салфеткой, бросаю ее на стол и торопливо поднимаюсь на ноги, потому что Айя уже топит куда-то в сторону выхода. У дверей я ловлю ее за руку и спрашиваю:

— Одна здесь?

Она шутку игнорирует, падает взглядом к нашим переплетенным пальцам, потом возвращается к моему лицу. В глазах так много эмоций, что мне кажется, она вот-вот заплачет.

Шепчет:

— Уверен?

— Что хочу взять тебя за руку?

— Мир, — выдает с укоризной.

— Конечно, уверен. Серьезный разговор с родителями я бы отложил до того момента, как они вернутся. Но в том, что я делаю, уверен.

Наклонившись, быстро целую Даянову в лоб и толкаю дверь ресторана, чтобы потянуть ее за руку вслед за собой.

Конечно, нихрена я не уверен. Я испытываю такой жестокий страх, который взрослые люди чувствовать не должны в рядовых ситуациях. Но я чувствую.

Пока хватает заряда с этим бороться, крепче сжимаю ладонь Айи. Я в эту девушку влюблен. Конечно, признаться в полной темноте было как-то проще, но внутренне я к этой мысли почти привык.

Мне нужно что-то делать, чтобы не упустить ее. Например, хотя бы взять за руку.

Родители, никак это не комментируя, продолжают делать вид, что ничего не происходит и просто отвозят нас в аэропорт. Отец достает из багажника чемоданы, обнимает нас обоих. Мама суетится, целует меня в обе щеки, одновременно притягивая к себе Даянову.

Когда я оборачиваюсь через плечо у стеклянных раздвижных дверей, она все еще смотрит нам вслед. Отпустив ручку принцесскиного багажа, еще раз машу на прощание.

— Твоя мама очень внимательная, — ворчит Ай, пока вертит головой в поисках табло, — наверняка она заметила синяк.

— Это не синяк.

— А что тогда?!

Придерживая ее за талию, я наклоняюсь, чтобы тихо пояснить:

— Это след от поцелуя.

Вскинув на меня взволнованный взгляд, она замирает. Потом несмело тянется, как будто даже неосознанно, и я поспешно склоняюсь ниже, чтобы встретить это движение и прижаться к ее губам.