Снова кричу:

— Андропов!

Никто не отвечает, и я иду по коридору. Задержавшись взглядом на столике, который теперь стоит без лампы, испытываю стыд. Разбила все-таки. Еще какое-то количество цифр в ту финансовую дыру, что вытягивает деньги Андроповых на мои нужды.

Дверь спальни Мирона приоткрыта, и, толкнув ее, я осторожно заглядываю внутрь. Когда вижу, что на постели кто-то лежит, накрывшись одеялом, почему-то пугаюсь. Вздрагиваю и делаю шаг назад. Была уверена, что его тут нет. Почему тогда не отвечает? Боже, он ведь не умер?!

Сорвавшись с места, подлетаю к кровати и шарюсь в нагромождении постельного белья, пытаясь отыскать в нем человека. Мирон в этот момент возится и тихо стонет.

Живой!

Наконец откопав его из-под подушек, я касаюсь пальцами лба, и тут же отдергиваю руку. Он горячий. Волосы мокрые и прилипли ко лбу, глаза под веками беспокойно двигаются, а дыхание прерывистое и тяжелое. Я слышу, как Мирон подхрипывает на каждом вдохе.

Тревога, нарастая с каждой секундой, ломит грудную клетку.

Андропов снова стонет и беззвучно говорит что-то. Я наклоняюсь, чтобы расслышать, но звука совсем нет, а вот жаром фонит даже на расстоянии.

В нос ударяет запах его кожи, и я вся покрываюсь мурашками. Даже больной и потный, Мирон пахнет так вкусно и так притягательно, что бабочки в животе одурело мечутся, разгоняя кровь и мою фантазию.

Сглотнув, я разгибаюсь и делаю пару шагов назад. Ладно, по проблеме за раз. Для начала — нужно проветрить комнату.

Я раскрываю Мирона, и он даже не просыпается.

Это кажется мне плохим звоночком, но паниковать сейчас нельзя, просто не могу себе позволить, лучше заняться делом. Сворачиваю два одеяла, в которые замотался Андропов, чтобы убрать их в сторону, нахожу полупустую упаковку парацетамола и, подумав, иду на кухню за аптечкой, чтобы найти ибупрофен.

Растормошив Мирного, вынуждаю его поднять голову, поддерживая сзади за шею. Вкладываю в рот таблетку и заставляю запить водой. Он глотает, кажется, машинально, вряд ли понимает, что это именно я рядом.

Затем засекаю время и приношу таз с прохладной водой и полотенце. Обтираю лицо Андропова, его грудь, руки. Снова сполоснув, веду влажной тканью по его животу. Когда мышцы не напряжены, а кубики только слабо угадываются под загорелой кожей, это место выглядит каким-то особенно уязвимым. Как у кота, который во сне случайно показывает всем мягкое брюшко.

Сглотнув, опускаю полотенце в таз. Потом, помедлив, аккуратно подцепляю пальцами пояс мягких спортивных штанов на бедрах Мирона. Ладно, я всего лишь медсестра. Просто сиделка.

И я решительно стягиваю серые спортивки по его ногам. Мощные бедра, икры, я все это знаю, я им столько лет любовалась.

Отжав мягкую ткань, я обтираю его от того места, где заканчиваются брендовые боксеры, до кончиков пальцев.

Через сорок минут я наконец замечаю, что Андропов уже не такой горячий. Аккуратно сую найденный в аптечке ртутный градусник ему подмышку, и с большим облегчением вижу подтверждение своим ощущениям. Еще какое-то время продолжаю свои манипуляции. На этот раз не чтобы охладить, а чтобы стереть пот, потому что температура падает так стремительно, что даже простынь под телом Мирона намокает. Но этим я займусь позже.

Затем выхожу на кухню, отчитываюсь тете Алине, немного, конечно, недоговаривая. Узнаю номер их семейного врача и звоню ему тоже.

Потом набираю папе.

— Айюшка, ну что там? — спрашивает он сразу.

Только от звука его голоса у меня слезы на глаза наворачиваются. Перенервничала. И только сейчас расслабляюсь, всхлипывая в трубку:

— Я так испугалась!

— Что случилось? Мне приехать?

— Нет, — трясу головой, хоть папа этого и не видит, — не нужно, вдруг заразишься.

— А ты?

— А я уже тут. Меня не спасти, — фыркаю, от чего слюни летят на идеально чистый обеденный стол, — просто у Мирона сильный жар, он так глубоко спал, что я даже сначала не поняла, живой или нет.

Отец цокает языком:

— Алина еще накрутила. Вы, девочки, впечатлительные. Температуру сбила?

— Да. И вызвала их врача.

— Останешься там на ночь?

Закусив губу, смотрю в окно на город, уставший от жары. Разве я для этого столько недель себя ломала? Стоило с корнями выдирать из собственной головы Мирона Андропова, чтобы потом примчаться по первому зову и играть в медсестричку?

— Да, останусь, — подтверждаю тихо.

— Это правильно, солнышко. Напиши мне потом, что скажет врач. И говори, если надо приехать, ладно?

Я смеюсь, вытирая выступившие слезы пальцами. Говорю:

— Это просто простуда, пап.

— Ну тогда нужно только подлечить пацана.

Сбросив звонок, я иду проверить Мирного. Касаясь пальцами его лба, понимаю, что температура еще сильнее снизилась, а сам он крепко спит. Не бредит, просто спит. Я достаю из шкафа легкую простынь и накрываю Андропова. Он ворочается и подгребает к себе подушку. Я улыбаюсь. Таким он мне нравится даже больше.

Все тот же Мирон с родинкой на щеке и уголками губ, вечно изогнутыми наверх, да так ярко, что сомнений не остается: обаяния в этом парне столько, что он одной улыбкой может влюбить в себя.

Только теперь он молчаливый и беззащитный. Мой. В эту секунду только мой.

До боли закусив губу, я отворачиваюсь. Возвращаюсь на кухню и принимаюсь совершенно бесцеремонно обшаривать холодильник. Варю легкий куриный суп из того, что есть, слишком поздно сообразив, что можно было просто заказать доставку.

Встречаю врача, который тщательно осматривает Андропова, а потом резюмирует:

— Бронхит.

— А ему не нужен снимок? — уточняю обеспокоенно, но, заметив его взгляд, поспешно добавляю, — у моего отца был недавно бронхит. Я думала, что нужно исключить пневмонию.

Мужчина смотрит на меня внимательно, а потом улыбается мягко:

— Конечно. Я напишу вам все рекомендации, Айя. И мы обязательно сделаем снимок, но есть некоторые признаки, по которым я вижу, что пока это бронхит.

Я киваю, смутившись. А он щелкает ручкой и пишет что-то в блокноте, пристроив его на своем колене. Потом говорит:

— Вы умница. Благодарю вас за верные действия, а если мы и дальше сработаем как команда, он быстро пойдет на поправку. Договорились?

— Договорились…

Проводив врача, я и сама ухожу, но только затем, чтобы сбегать в аптеку.

А дальше ночь превращается в бесконечное сражение с ртутным градусником. Едва опустившись, температура сразу лезет наверх. Мирона то колотит, и я накрываю его обоими одеялами, то он горит и потеет, и я, раскрыв его, обтираю прохладным полотенцем.

Мои хрупкие ребра едва справляются с той мешаниной эмоций, которая мучает меня все эти часы. Я тревожусь, люблю, страдаю, боюсь, я умираю от нежности. От этой вседозволенности, короткой, но такой важной, я тоже погибаю. Я же могу трогать его везде, господи боже, как мне выжить?

Подбородок с отметинами оспин, потому что в детстве мы переболели ветрянкой вместе, это я принесла ее из сада. Гладкая грудь, руки, покрытые золотистыми волосками. Темная дорожка от пупка до широкой резинки боксеров. Крепкие ноги.

Мне хочется реветь от того, как я люблю каждый сантиметр его тела.

Потом, часов в пять, когда рассветает, я задергиваю тяжелые шторы и присаживаюсь на постель, чтобы еще раз тронуть лоб Андропова. Прохладный.

Вдруг понимаю, что мои собственные веки становятся тяжелыми. Зевнув, я думаю, что могу уйти в свою спальню и поспать пару часов. Судя по динамике, которую я записываю в заметки телефона, можно поспать часов до семи. Или даже до восьми.

Я наклоняюсь, чтобы легко коснуться его лба губами, ну, будто бы проверить температуру, не поцеловать. И вдруг слышу, как Мирон бормочет:

— Айя?

— Я здесь, — шепчу в ответ, нахмурившись.

Он беспокоится, что-то ищет, и я подаю свою руку. Нащупав ее, Андропов замирает на мгновение, а потом обхватывает меня поперек талии и тянет к себе. Растерявшись, я поначалу застываю. А потом позволяю ему уложить себя рядом так, как он делал до этого с подушкой.