Мирон точно так же подгребает меня под свой бок и крепко обнимает, тут же затихнув.

Я тоже не двигаюсь. Так он не прикасался ко мне никогда. Так сильно, так искренне, как будто и правда во мне нуждается.

Я накрываю его руки своими. Представляю, что мы могли бы засыпать так каждую ночь. Мое сердце стучит на разрыв. Не бьется уже, дрожит скорее. Низ живота тяжелеет, и грудь тоже отзывается почти болезненными ощущениями.

Вот они. Мои полоумные бабочки. Теперь мечутся по всему телу, заражая его мучительным удовольствием просто от того, что я могу сейчас лежать рядом с Андроповым.

Позволяю себе прикрыть веки, и вдруг слышу, как Мирон зовет еще раз, едва слышно:

— Айя…

— Я здесь, Мир. Я с тобой, — отзываюсь поспешно, но уже невнятно.

Мир.

Я никогда не произносила этого вслух и избегала даже в своей голове. Его так никто никогда не зовет, а я слишком много смысла вкладываю в эти буквы. Не хотела, чтобы прочиталось.

Но сейчас можно. Наверное, первый и последний раз. И пусть.

Мирон

Этим утром я не просто просыпаюсь. Я как будто выныриваю из какой-то утомительной горячки, в которой варился несколько дней. А вот сколько конкретно — вопрос другой.

Открываю глаза и поначалу вижу только мутные пятна. Одно из них, расплывчатое черное, меня настораживает. Все тело ломит, как будто меня палками били, сознание плывет, но то, что в моей постели девушка — уж это я понимаю сразу. Кого я мог позвать?

Совсем, что ли, был не в себе?

Помню, как жалел себя почти до слез, как думал, что почти умираю, вот настолько было плохо, как разговаривал с мамой и страдал, что она сейчас далеко, и не может ухаживать за мной, как в детстве. А вот как звонил или писал кому-то с просьбой приехать — этого я совсем не помню.

Проморгавшись, я приподнимаю голову от подушки и пялюсь на черные волосы на своей наволочке. Я их знаю. Как знаю эту девичью спину. Белая майка борцовка ярко контрастирует с загорелой кожей и открывает веснушки на плечах. И знаю эту нежно-розовую лямку, которая торчит из-под подушки. Как во сне, я подцепляю ее пальцем и тяну на себя. Так и есть. Чччерт. Так и есть…

Это лифак, который заставил меня усомниться в собственном ментальном здоровье. Чашечки из мягкой сетки телесного цвета и ажурное розовое кружево. Растираю его пальцами и перевожу взгляд на загорелую спину.

Серьезно? Айя?..

Спит на боку, вытянув тонкие руки над головой. Приподняв простынь, которой мы накрыты, вижу, что черненькая в джинсовых шортах, а я в одних трусах. И то, что генерал, как бы ни шутил Резкий, сегодня совсем не в отставке.

Даянова шумно и сонно вздыхает, начинает возиться, и я поспешно накрываюсь, заталкивая ее нижнее белье обратно под подушку.

Когда наши взгляды встречаются (мой ошалевший, ее еще слегка мутный ото сна и какой-то ласковый), меня прошибает дрожью, которая мягкими волнами разбегается по телу и усиливает возбуждение.

Я, наверное, сильно болен. Возможно, у меня был такой сильный жар потому, что черти сварили меня в адском котле и вернули в какую-то искаженную реальность, где Айя очевидно меня заводит.

Мне хочется по щекам себя отхлестать. Это же черненькая, очнись! И что она вообще здесь делает?!

Последнее решаю уточнить вслух:

— Ты как здесь?

Даянова хмурится и прикладывает мне ко лбу прохладную ладонь. Я настолько обескуражен, что даже не дергаюсь.

Она спрашивает:

— Не помнишь?

Что? Что я должен помнить?!

Округлив глаза, осторожно отвечаю:

— Не совсем.

Айя вдруг смеется и накрывает губы ладонью. Говорит неразборчиво:

— Релакс, Мирный. Я тебя не насиловала, — снова срывается на задорный смех и добавляет, — только подработала сиделкой.

Потом, как-то ловко перевернувшись, садится на постели и, потянувшись к тумбочке, берет градусник, протягивает его мне.

Голос ее звучит почти требовательно:

— На, измерь.

— Сколько ему лет?

— Столько же, сколько тебе. Бери. Не укусит.

Я послушно сую градусник подмышку, а сам поворачиваюсь на бок и пытаюсь принять такую позу, чтобы Даянова не заметила, что я сошел с ума, а тело перестало меня слушаться.

Спрашиваю:

— Так как ты здесь оказалась?

— Твоя мама подумала, что ты умер. Ты не отвечал на звонки.

— Да?

— Когда я приехала, телефон был подключен к зарядке, но адаптер лежал рядом с розеткой. Ты, наверное, не заметил.

Я вдруг захожусь утробным кашлем, он идет откуда-то из груди и дерет горло на выходе. Айя подает мне стакан воды и помогает приподнять голову, чтобы сделать пару глотков.

Снова хмурится, потом деловито поясняет:

— У тебя бронхит, так ваш доктор сказал. Виктор Вячеславович, что ли? Никак не запомню. Нужно будет сделать снимок, хотя он уверен, что это не пневмония, это просто я…запереживала.

На последнем слове она сбивается и отводит глаза. Ставит стакан на тумбочку, неловко пытается встать с постели и, запутавшись в простыне, едва не падает.

Уперевшись кулачком одной руки в свою бедренную косточку, второй она трясет в воздухе и снова требует:

— Ну все, давай сюда градусник. Что тут у нас…Тридцать семь и два, просто замечательно!

— Замечательно?

— Конечно. Уже половина девятого, почти четыре часа без жара, это победа. Будешь суп?

Рискуя показаться дебилом, я снова переспрашиваю:

— Суп?

— Я вчера сварила. Или могу завтрак приготовить. Мне не удалось тебя вчера накормить, так что не знаю, сколько ты уже не ел.

И я правда чувствую, как рот наполняется слюной. Надеюсь, это из-за разговоров о еде. А не из-за того, что кружевной лифак лежит под моей подушкой, а на Айе белая майка. Я вижу все. До самой последней анатомической детали. И просто физически не могу отвести взгляд. У черненькой все…темненькое.

Она обхватывает плечи руками, перекрывая мне обзор. Смотрит в ответ растерянно. Медленно заливается краской, видимо, вспоминая, как сняла бюстгальтер перед сном.

Мне картина нравится, я помогать ей не собираюсь. У меня тридцать семь и два, я чувствую себя как вернувшийся с войны солдат, жадный до простых удовольствий. Еда и женщины.

В голове Айи, кажется, идет борьба. Наконец она выдавливает:

— Там я…э-э-э…кое-что…

— Да? — поторапливаю вежливо, приподняв брови.

— Кое-что оставила.

— Где? — почти искренне недоумеваю.

Приобретая пунцовый оттенок, она подлетает к постели и, наклонившись, запускает руку под подушку. Я смотрю на яркие веснушки на ее переносице и щеках, на черные дрожащие ресницы, на пряди волос, которые щекотят мне грудь и лицо.

И давлю затылком назад, чтобы прижать ее ладонь к кровати.

Даянова застывает. Глаза ее, до того блуждающие, встречаются с моими. Почти вижу, как в воздухе рассыпаются искры взаимного притяжения. Меня не обманет, она тоже что-то чувствует.

И я, совершенно внезапно для себя самого, говорю не какую-нибудь пошлость. А их, поверьте, в моей голове роится целое полчище. И не двусмысленную фразу, которых в запасе не меньше. Вместо этого я произношу тихо:

— Спасибо.

Ее распущенные волосы служат как будто занавесом от окружающего мира. Айя дышит так, что, кажется, вот-вот взорвется. Моя грудная клетка тоже раздувается тяжело. Подняв руку, касаюсь ладонью ее щеки, а большим пальцем оттягиваю нижнюю губу.

Если бы я все еще держал подмышкой ртутный градусник, он бы лопнул в ту же секунду. Кровь кипит.

— За что? — шепчет так тихо, что я едва разбираю.

У нее не очень объемные губы. Нижняя чуть полнее, но верхняя как-то очень заманчиво и ярко очерчена, вздымается над кожей, словно приглашает к поцелую.

— За то, что приехала.

И здесь, видимо, мы оба вспоминаем, почему три с лишним недели назад она бежала отсюда на предельной скорости. Мне становится стыдно, Айе — вероятно, неприятно. Возможно, даже противно.