Он салютует своей текилой мне в воздухе, выпивает, даже не поморщившись, закусывает лаймом, и только тут кривится от кислоты.

Следую его примеру и задумчиво обкусываю горькую корку. Папа не очень любит говорить об аварии, да и для меня эта тема неприятная, к тому же я не понимаю, куда он ведет. Я думал, он начнет сразу с того, что я говнюк и не должен портить нежную девочку.

— Знаешь, как нас нашли? — снова начинает отец излишне бодрым тоном. — Железная балка прижала одну его ногу, раздробила другую и воткнулась в мою, мы были как шашлык на шампуре. Так вот Айдар стянул мое бедро ремнем, а свое перевязал футболкой, больше ничего не нашел.

— Ты ему позволил? — спрашиваю с сомнением.

Эти подробности я слышу впервые и не верю, что он мог согласиться на такое.

Качает головой:

— Я вырубился. А он нет.

— У тебя была травма головы, это нормально.

— Да, я понимаю…Но все же. Любопытно, да? Не то чтобы это стало решающим фактором в плане наших травм, конечно, нет. Но он в первую очередь подумал обо мне.

Пожимаю плечами и сам наполняю рюмки, тут же опрокидывая в себя обжигающую жидкость.

Произношу хрипло:

— Ты не виноват. Ни на законодательном уровне, ни по моральным соображениям. Вы же по суду как потерпевшие проходили. И что с того, что выключился? Как будто ты мог это регулировать.

Игнорируя мою тираду, он качает головой и говорит будто сам себе:

— Удивительный человек Айдар. Удивительный. Я думаю, Айя во многом на него похожа. Такой же характер.

— Пап, к чему это все?

— Я много думал. Вот пошел бы он в МЧС, людей из огня спасал, и был бы целый. А тут послушал отца, юристом хотел стать, и вдруг без ноги.

— Да какая разница? — я начинаю немного раздражаться. — Любому на голову может упасть кирпич. Вон, мама не юрист и не пожарный, а тоже чуть не умерла. Просто собственное тело может обернуться против тебя.

— Ты поэтому так злился на Айю?

— Что? — переспрашиваю, округлив глаза.

— Мне всегда хотелось думать, что ты не просто по-детски ревнуешь. А что рано понял хрупкость человеческой жизни, и тебе нужно все наше время, потому что его может быть очень мало.

— Красиво звучит.

— Мне так психолог объяснил, — отец усмехается, — не такими словами, конечно, но смысл, я вроде бы правильно уловил.

— Ты ходил к психологу? — подаюсь вперед, упираюсь локтями в свои колени.

Он отмахивается:

— Это неважно. Я просто хотел сказать…Делай, как знаешь, сын. Только ты помни, что это действительно исключительной породы девочка. И мы ее любим, как свою. Она наша и есть. Твоя мама говорит, чтобы я не лез…А я и не лезу. Просто, — он перегибается через стол и указательным пальцем стучит мне по лбу, — думай. И поступай, как мужчина. Я старался именно так тебя воспитать.

Айя

Мирон ведет себя странно. Его взгляды я уже знаю, они по-прежнему очень откровенные, но теперь все чаще задумчивые. Мы общаемся на хорошей ноте, но он больше не старается обнять меня или поцеловать, а все касания кажутся какими-то несмелыми и мимолетными. Мне осталось всего пара дней на Кипре, и я очень стараюсь ими насладиться, но эта перемена поведения меня сильно тревожит. Я так старалась обозначить свои личные границы, думала, что мне нужно либо все, либо ничего. И, наверное, это правильно.

Но по факту я, лишенная физической ласки Андропова, чувствую себя брошенной и какой-то потерянной.

Так и знала, что будет больно. Поэтому, когда мне пишет Ваня и спрашивает, когда я прилетаю, отвечаю ему с каким-то мстительным удовольствием. Я прошу меня не встречать, он говорит, что не собирался, и я чувствую, что это вранье. Моя совесть вроде бы чиста, но если увижу его по прилету, буду только рада, потому что мы с Андроповым возвращаемся одним рейсом. Если будет ревновать, пусть.

В один из дней мы встречаемся на пляже с Подрезовыми, и я фотографирую их на пленку. Они такие счастливые, искренние и темпераментные, что я испытываю неподдельное счастье и даже азарт, когда ловлю их в кадр. Снимаю на Яшику, которую мне подарил Мирный. Не уверена, что все будет хорошо при проявке, но мне слишком хотелось испытать ее в деле.

Следом в мои два объектива попадают тетя Алина и дядя Стас. Они, на контрасте с предыдущей парой, кажутся монументально нежными. Каждое их касание фонит глубоким уважением и тем не менее необходимостью.

А потом, не сдержавшись, я фотографирую Мирона. Он сидит в паре метров от меня на песке. Волосы выгорели и ложатся мягкими светлыми волнами, когда он опускает голову. Кожа загорелая, мышцы четко очерчены, все его тело выдает какую-то природную силу и стремление к доминированию.

Когда Андропов подставляет лицо солнцу, я снова нажимаю на кнопку спуска затвора. Хочу запечатлеть его таким красивым и расслабленным. На излете лета, которое точно навсегда мне запомнится.

Из-за характерного щелчка фотоаппарата он открывает глаза и сразу нацеливает на меня прямой взгляд. Из-за него хочется то ли незамедлительно раздеться, то ли бежать на другой конец света, чтобы спастись.

Помедлив, я прячу камеру в сумку и на четвереньках подбираюсь ближе к Мирону.

Сажусь прямо на белесый нежный песок, и начинаю закапывать собственные ступни, подтянув колени к груди. Получившуюся горку прихлопываю ладонями. И, чуть подняв ноги, наблюдаю, как молниеносно мелкие песчинки устремляются вниз.

Потом наконец решаюсь взглянуть на Андропова. Он смотрит в ответ с фирменным прищуром. Его уголки губ едва заметно дергаются. Мне кажется, что природа изогнула их вверх для того, чтобы всем было ясно: у этого парня самая обаятельная улыбка в мире. Даже когда он ее не показывает.

Он спрашивает:

— Балуешься?

Пожимаю плечами:

— Песок приятный на ощупь.

— Хочешь, закопаем тебя? Оставим только голову, — улыбается хитро.

Закатываю глаза:

— Ага, а откапывать меня опять будет Антон? Как в детстве?

Андропов отводит взгляд и качает головой. Произносит, как мне кажется, с сожалением:

— Да, этот парень за мной всю жизнь косяки исправляет.

Я протягиваю руку и, коснувшись кончиками пальцев его плеча, легонько толкаю. Сообщаю примирительно:

— Да ладно тебе. Подумаешь, Подрезов один раз не дал тебе меня утопить и один раз — закопать.

Переглянувшись, оба смеемся. Он, откинув голову, хохочет в полный голос, я прикладываю ладонь к глазам и не могу унять собственное веселье.

— Удивительно, что ты выжила, — сообщает мне, успокоившись, — я козлил по-страшному.

Я приподнимаю плечи в неопределенном жесте, а Мирный продолжает:

— Честно говоря, в тот раз я страшно испугался. Когда забрал у тебя надувной круг. Я думал, что люди кричат, когда тонут, подают сигналы. Ты же уходила под воду…

— Молча, — заканчиваю за ним.

— Да. Хорошо, что Резкий это знал. Прости меня.

Наши взгляды соединяются, тянутся друг другу, как тонкие нити, которые, переплетаясь, становятся крепче.

Сглотнув, я киваю:

— Я не злюсь. Но, если тебе это важно, то я давно тебя простила.

Андропов кладет ладонь на песок и медленно движется к моему бедру, оставляя позади борозду. Коснувшись пальцами кожи, он замирает.

Говорит:

— Ты бы охренела, Ай, если бы в голову ко мне залезла.

— Ты бы тоже, — признаюсь искренне.

— Пойдем искупаемся?

Улыбаюсь:

— Мои осьминоги остались на вилле.

— Это хорошо.

Мирон поднимается на ноги первым и протягивает мне руку. Поясняет:

— Это значит, что я смогу совершенно легально к тебе прикасаться, в рамках поддержки неопытного пловца.

Я вкладываю свою ладонь в его, но, когда встаю, он не отпускает. И я спрашиваю:

— Как сейчас?

— Вроде того.

— А остальные прикосновения запрещены на территории Кипра?

— Ну, как тебе сказать, — он подмигивает, — если б были прям запрещены, сидеть мне в тюрьме тогда.