— Пахнет булочками, да? — спрашивает Даянова почти шепотом. — Наверное, это свечи.

— Или просто рядом со мной лежит самый сладкий круассанчик, — подмигиваю, от чего она заходится хохотом.

— Фу, Андропов, какой пошлый подкат!

— Ты еще пошлых подкатов не видела. Показать? — посмеиваюсь тоже.

— Попробуй.

Подложив под голову локоть, устраиваюсь на боку, любуюсь своей девушкой. Убираю ее черные волосы за плечо, веду пальцами по ключицам.

Говорю:

— Мы были на море, когда я первый раз подумал, что ты красивая. На тебе было белое платье с бантом, — едва ощутимо касаюсь ее груди, — вот тут. Подул ветер и приподнял подол.

Я опускаю руку и дотрагиваюсь до бедра Айи, обозначая, сколько тогда увидел.

Помолчав, продолжаю:

— Мне стало неуютно от того, что я почувствовал.

Ее дыхание становится глубже, взгляд подергивается легкой дымкой. Она ловит мою ладонь, чтобы теснее прижать к своей коже и заставить двинуться выше, под кромку домашних шорт.

Говорит:

— Это не пошло. Это трогательно.

— Да? Постоянно путаю, — хмыкаю тихо.

— Сколько нам было?

— Мне пятнадцать, тебе, наверное, едва исполнилось тринадцать. Ты казалась мне маленькой. И вообще все это было…неправильным. И пугающим.

— Я больше не маленькая, Мир.

В темных раскосых глазах я вижу решимость, которой во мне самом становится гораздо меньше. Понимаю, к чему все идет, поэтому, тяжело сглотнув, выдаю сипло:

— Нам…не обязательно торопиться.

— Это же не расписание поездов, — Даянова двигается ближе, оставляет поцелуй у меня между ключиц, и заключает тихо, — это правильный темп. Я так чувствую.

Зеленый свет по всем фронтам. Но мне уже не хочется с пробуксовкой срываться с места. Напротив, я обращаюсь в новичка, который старательно припоминает все правила дорожного движения.

Целую Айю нежно, раздеваю бережно. На нижнем белье, конечно, подвисаю. Тот самый комплект, который однажды свел меня с ума. Вроде бы, в прошлой жизни. Перевернув ее на спину, наклоняюсь, чтобы поцеловать через тонкое розовое кружево.

Помогаю избавиться от моей футболки, ради возможности соприкоснуться не только горячей кожей, но и уязвимыми душами.

Мы друг с другом искренние, максимально открытые, по-хорошему неловкие. Ай дрожит, я внезапно путаюсь, когда лезу в тумбочку у кровати. Медлю, проговаривая про себя, что она должна быть готова. Во всех смыслах. Но у меня мысли рассыпаются, тело потряхивает то ли от напряжения, то ли от предвкушения, то ли банально от нервов. Вдруг думаю: что, если ей не понравится?

Но сам чувствую, что такого быть не может. Не потому, что я такой классный, конечно, нет. Мы влюблены, мы слишком увлечены друг другом. Айя отзывается на каждое движение, стонет тихо, выгибается подо мной нетерпеливо. И я наконец решаюсь.

— Мирон, — шепчет через мгновение, крепко обнимая меня за шею и напрягаясь.

— Больно?

— Больно…

— Остановиться?

— Нет, — мотает головой, — все в порядке.

Приподнимаюсь на руках, чтобы посмотреть ей в глаза.

Говорю твердо:

— Это последний раз, когда я делаю тебе больно, Ай, клянусь.

— Хорошо, — улыбается, — я люблю тебя.

Мне чудится, что мышцы почти звенят от напряжения, а сердце молотится в ребра отчаянно, разгоняя по телу кипящую кровь. Меня топит всеми эмоциями сразу, когда начинаю двигаться, а моя девочка доверчиво льнет ко мне и целует в висок, собирая губами выступившую испарину.

Обхватив ладонью ее лицо, выдыхаю в рот бездумно:

— Моя.

И это осознание намного лучше, чем секс.

Айя

Мы уже просыпались в одной постели, но тогда наши отношения так штормило, практически до тошноты. А я мечтала о том, что однажды пробуждение будет другим — с ощущением, что мы вместе по-настоящему. Но это утро тоже выходит далеким от идеала.

Выныриваю из глубокого сна, потому что слышу какие-то посторонние звуки. Хлопок двери, шум, приглушенные разговоры. С трудом открываю глаза. В комнате опущены глухие блэк-аут шторы, и я понятия не имею, сколько сейчас времени.

Практически сразу проваливаюсь в панику. Родители Андропова разве не должны были вернуться вечером?!

Прижимая к груди одеяло, шепчу:

— Мир…Мирон!

— А? — он щурится.

— Твои вернулись.

— Что?

— Что слышал, — шиплю, свободной рукой пытаясь пригладить волосы.

Мне уже не спастись, конечно. Наша одежда разбросана в хаотичном порядке по комнате, включая мое нижнее белье. Бешеным взглядом курсируя по полу, я вижу свой бюстгальтер и шорты на полу, местонахождение остального — загадка.

Даже если успею одеться, все равно выскочу из спальни Андропова с виноватым взглядом и красными щеками, они сразу все поймут. А простыни?! Крови было не много, но следы все равно остались, помню, что мы хотели перестелить, но уснули.

— Боже, Ай, — стонет Мир, откидывая одеяло и совершенно не стесняясь своей наготы, — что за паника? Они все равно узнают.

— Но не так же!

Кутаюсь в одеяло и зажмуриваюсь крепко. Черт, вот бы испариться! Щеки от стыда так пылают, что этот очаг возгорания должен и все тело занять. Все еще не открывая глаз, слышу, как Мирный надевает что-то и выходит, прикрыв за собой дверь.

Из коридора раздается его глухой голос:

— Привет! Вы же в пять должны были прилететь?

— Родной! Разбудили? Мы и прилетели в пять. В пять утра.

— Я думал, вечера. Не шумите, Айя спит, — просит абсолютно будничным тоном.

Застываю, пока все они в коридоре молчат. Вся обращаясь в слух, старательно ловлю все звуки, какие только могу разобрать.

Тетя Алина послушно понижает голос, и я скорее догадываюсь, чем слышу, как она спрашивает:

— У себя?

— Нет, — отвечает Мирон просто, но тем не менее твердо, — у меня.

Короткая пауза успевает вытянуть из меня душу. Конечно, мы оба уже взрослые. Ну, как минимум — совершеннолетние. Но в этом доме я всегда буду ребенком, даже через двадцать лет, и я понятия не имею, как себя вести теперь.

— Стас, пойдем-ка выпьем кофе.

Отец Мирона интересуется, кашлянув:

— Надеюсь, ты имеешь в виду на кухню?

— Нет. Хочу раф из кофейни внизу. Давай, угости жену.

Дальше слышу какую-то невнятную возню. Куда-то передвигаются чемоданы, а голоса удаляются и, судя по тональности, немного спорят. Тетя Алина и так давно завоевала мое сердце, но в этот момент я окончательно понимаю, что она мне намного ближе собственной матери. Наконец открываю глаза и упираюсь взглядом в потолок. Расслабляюсь.

— Они ушли, — сообщает Андропов, возвращаясь.

— Я слышала. Твоя мама…

— Очень чуткая, я знаю.

Он ложится рядом и обнимает меня через одеяло, крепко прижимая к себе. Целует в волосы.

Спрашивает:

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо, — бормочу смущенно.

На самом деле где-то внизу живота тянет и ноет, но это физиология, которой я пока стесняюсь делиться. А, кроме этого, мне действительно — хорошо.

— Я тебя люблю, Пантера, — Мирон находит мою шею и целует нежно.

Смеюсь счастливо:

— Боже, никак не привыкну слышать это от тебя, — и добавляю поспешно, — конечно, я тебя тоже.

— И мне это слышать непривычно.

— Нам нужно будет поговорить с твоими родителями, да? — спрашиваю обреченно.

— Не переживай, они точно не будут против.

— Знаю. Просто…Все меняется.

— Ничего не меняется, Ай. Мы по-прежнему одна большая очень странная семья.

Высовываю руку из-под одеяла и наугад бью его куда-то по плечу. Ворчу:

— Сам ты странный.

— А я здесь са-а-амый странный, не буду даже пытаться спорить. Но я уверен, что в роли моей девушки мама полюбит тебя еще сильнее.

— Да, но…наверняка они были не готовы к тому, что мы…ну, спим вместе.

— Вообще-то мы не просто спим. Мы в от-но-ше-ни-ях! — проговаривает по слогам и запечатывает конец фразы поцелуем.