Мирон

Мне шесть, и я недоумеваю, зачем в дом принесли черноволосую девчонку. Первый день с ней забавно играть, но на второй она начинает меня раздражать.

Папа говорит, что это Айя, что за имя? И мне нужно быть с ней хорошим.

Ровно в этот момент я решаю, что буду с ней настолько плохим, насколько захочу.

Она капризная, она громкая, она вечно перетягивает внимание моего отца.

Я смотрю, как девчонка копается в коробке с моей железной дорогой, и испытываю злость, ревность, искреннее негодование.

Она меня бесит!

Я строю башню и слежу за тем, как папа играет с Айей в мои поезда. Смеются, обсуждают что-то.

И я обещаю себе, что спокойной жизни у этой черноволосой не будет.

Ни-ког-да.

Айя

Сидя на шезлонге, я делаю вид, что не смотрю. Абсолютно точно не смотрю на проклятого Мирона Андропова, который вылезает из бассейна, подтягиваясь на руках. Откинув голову в сторону, он сбрасывает с длинных волос лишнюю влагу. Дебильный греческий бог.

Я покрепче вцепляюсь в книгу, которую держу на своих коленях. Не спалиться. Главное: просто не спалиться, Айя!

Прячу свой взгляд между страниц, пока слышу, как Мирный ныряет, снова заставляя воду в бассейне волноваться почти так же сильно, как мое сердце.

Крепче вцепляюсь в «Унесенных ветром» и уговариваю себя дышать ровнее.

Против воли мои глаза игнорируют текст книги, а вот рельефные мышцы Андропова фиксируют с раздражающей точностью.

Увитые венами руки, мощные плечи, мускулистая спина. Две ямочки над поясом плавок заставляют мой рот наполнится слюной, когда Мирон снова выбирается на бортик уже с другой стороны, чтобы в очередной раз тут же нырнуть.

Я поспешно отворачиваюсь. Не нужно было ехать. Каждый раз себе это говорю!

Снова стараясь отвлечься на Скарлетт О’Хара, я утыкаюсь в книгу и боковым зрением замечаю официантку в белом поло и черных шортиках. Вижу, как подходит к бассейну, присаживается около Мирона. Он упирается локтями в бортик, широко ей улыбается. Ну все, режим флирт-машины активирован. Я все эти взгляды и улыбки с детства знаю, не видела еще ни одной девушки, которая не подкинулась бы на эту фигню.

Вот и эта. Откидывает волосы за плечо, смеется звонко. Принимая у Андропова заказ, удаляется, покачивая бедрами. И он, разумеется, провожает их внимательным взглядом, на радость им обоим.

Не сдержавшись, закатываю глаза. Каждый раз одно и то же, просто тошнит.

— Айя! — окликает он, и мое сердце сбивается с ритма. Черт, наверное, заметил мою гримасу.

— Ну?

— Подай полотенце и телефон.

— Сам возьмешь, — фыркаю с нарочитым презрением.

— Тебе сложно?

Буркаю:

— Невероятно.

— Не девчонка, а задница! — цедит сквозь зубы Мирон, вылезая из бассейна.

Я тут же подскакиваю на ноги, прижимая к груди книгу. Возмущение накрывает с головой, а за ребрами закручивается воронка урагана. Вот бы он не только меня мучал, но и Андропова прихватил, чтобы переломать ему кости!

Так всегда! Другим девушкам достается обаятельный парень с белозубой улыбкой, а мне — пренебрежительное «подай». Как будто я виновата в том, что жизнь нас вместе свела.

— Ты не в себе?! — повышаю голос.

— Это ты не в себе! Сложно, нахрен, полотенце подать?!

Я подлетаю к его шезлонгу, хватаю мягкую синюю ткань и швыряю в воду.

Вздернув подбородок, говорю:

— Ой. Немного промахнулась.

Пару секунд Мирон пялится на меня с каким-то агрессивным молчанием. Я в ответ смотрю затравленно. Мы с детства ссоримся, но каждый раз я не знаю, чего от него ожидать. Кажется, чем старше становится Андропов, тем сильнее растет его раздражение ко мне, и тает выдержка. Друзья, может, и зовут его Мирный, но мне досталась совсем другая сторона этой медали.

Слежу, как с его потемневших от воды волос срывается капля и, скользнув по накачанным грудным мышцам, отправляется ниже. Дальнейшая траектория остается для меня загадкой, потому что Мирон начинает двигаться. В несколько широких шагов он преодолевает расстояние между нами, выдирает у меня из рук книгу и отправляет ее вслед за полотенцем.

Говорит:

— Ой. Придется тебе искупаться, Даянова.

Я толкаю Мирона в грудь изо всех сил. От злости и обиды хочется разрыдаться, но я себе не позволяю.

Говорю:

— Какой же ты придурок! Ненавижу тебя.

И, прихватив свои вещи, иду прямо по газону в сторону загородного отеля. Этот идиот прекрасно знает, что в бассейн я не полезу, и сделал это специально.

— Это взаимно! — бросает Андропов вдогонку.

Мне жалко книгу, но еще большую жалость я испытываю сейчас к себе. Как вернуться во времени и объяснить себе четырехлетней, что светленький мальчик — вовсе не ангелок, и влюбляться в него — самое тупое решение эвер?

Слишком поздно сообразив, что оставила свои сандалии около шезлонга, я босиком упрямо следую своей дороге. Пофиг. Сочная зеленая трава очень приятно холодит ступни. Даже если обувь потом не найдется, мне тоже будет все равно. Лучше потеряю босоножки, чем чувство собственного достоинства.

На ходу я влезаю в шорты, а майку закидываю на плечо. Чтобы пройти к моему номеру, нужно миновать ресепшен, и там, прилипая голыми ногами к начищенной глянцевой плитке, я изо всех сил делаю вид, что все в порядке. В конце концов, лето! Здесь все в купальниках!

Девушка за стойкой в идеально выглаженной форме поднимает на меня глаза и улыбается. Хмуро глянув на нее из-под насупленных бровей, отворачиваюсь. С этой при заселении Мирон так флиртовал, что бедняжка чуть из трусов не выскочила. Я видела, как она вложила ему в паспорт свой номер телефона, так что пусть будет благодарна за то, что я не сообщила руководству, что у них гостей встречает мадам, слишком падкая на молоденьких накачанных блондинов.

Едва открыв дверь номера, я швыряю футболку на постель и сразу же набираю отцу. Приложив телефон к уху, едва дожидаюсь, когда услышу родной низкий голос:

— Да, Айюшка?

— Пап! — выдыхаю в трубку.

— Как дела?

Я молчу, сражаясь со слезами, которые теперь, в тишине и уединении, подступают к глазам и стремятся вырваться наружу.

— Хорошо, — выдавливаю тихо.

— Ну что такое? Поругались с Мироном?

Я шмыгаю носом и вытираю глаза кулаком. Папа говорит таким тоном, который я уже знаю. Он всегда меня поддерживает, но наша ругань с Андроповым для него до сих пор — детские споры из-за игрушек.

— Он опять, пап! — выдаю обиженно и чувствую, как слезы все-таки текут по щекам.

— Ну расскажи мне, родная.

И я снова замолкаю. Что рассказать? Как я не подала полотенце, а потом кинула его в бассейн? Или как я приревновала и обиделась на пренебрежительный тон? Оба варианта — провал по всем фронтам.

— Да ничего, — давлю всхлипы и перевожу дыхание, — как себя чувствуешь?

— Хорошо, — отвечает он бодро, — расскажи лучше, как отдыхаешь. Загораешь? Черная уже?

Соглашаюсь упавшим голосом:

— Загораю. Ко мне прилипает, ты же знаешь.

— Когда домой?

— Завтра после обеда выезжаем.

— Насчет моря подумала?

— Пап, — перебиваю с досадой, — не подумала. Мне скоро восемнадцать, Андроповым необязательно со мной возиться.

Папа вздыхает. Молчит. Я знаю, что свободной рукой сейчас перебирает четки. Потом говорит:

— Айя, это не социальная выплата, она после восемнадцати не прекращается.

— А стоило бы.

— Они тебя любят.

Настает мой черед молчать. Не знаю, чего тут больше, чувства вины или любви. Мне кажется, и то и другое бьет раздражение Мирона ко мне. И, кажется, это джокер, который является последним аргументом в споре.