— Ты сказал, что козлил тогда, — я смотрю на наши соединенные руки, моя в песке, его сухая, — но мне гораздо важнее, чтобы ты не делал этого сейчас.

— Я стараюсь, — отвечает тихо, но твердо.

И тянет за собой к воде. Я стараюсь не смотреть ни на родителей, ни на Подрезовых. Просто держусь за ладонь Мирона и надеюсь, что это тот случай, когда большое путешествие начинается с маленьких жестов.

Мы заходим в море в стороне от остальных. Барахтаемся на мелководье, я плаваю пока неловко и дергано, как лягушка в эпилептическом припадке, но Мир мне помогает, то вовремя поддержит ладонью под животом, то рассмеется над тем, как у меня ноги тонут и поддразнит:

— Давай, Айя, красивая же попка, поднимай повыше.

— Андропов! — начинаю возмущенно, но конец его фамилии тонет в бульканье, когда я черпаю ртом Средиземное море.

Отфыркиваюсь и высовываю язык, скривившись от соли. Мирный снова смеется, но больше плавать меня не заставляет, я обхватываю его за шею, и он катает меня на спине.

Я сообщаю самодовольно:

— Представлю, что ты мой личный дельфин.

Он делает поворот и плывет вдоль берега в другую сторону.

Отвечает:

— Знала, что они не спасают людей? Они играют. И могут подтолкнуть не только к суше, но и в другую сторону.

— Ой, не будь занудой, Мир! Все я знаю, — подтягиваюсь ближе и устраиваю подбородок у него на плече, — просто надеюсь, что ты тот дельфин, который не позволит утонуть.

Я давно поняла, что везти пленки непроявленными — это большой стресс. Ты всегда имеешь дело не со строгими правилами, потому что ручной досмотр допустим в таких случаях, но важнее всего человеческий фактор. А языковой барьер — отвратительный помощник.

В отпуске я иногда отдавала их на проявку или брала в аренду даркрум в лаборатории. Но в этот раз у меня с собой набор для разработки пленки. Я периодически пользуюсь таким, но все равно нервничаю, условия походные.

На тумбе с встроенной раковиной я тщательно расставляю химические бутылки и мерную посуду. Рядом кладу перчатки и термометр, ближе всего располагаю кассеты и специальную катушку. «Яшика» тоже со мной, но ее я решаю оставить напоследок, как самое непривычное для себя.

Потом щелкаю выключателем и тщательно прокладываю щель под дверью полотенцем. В остальном она прилегает плотно и свет не пропускает.

С минуту жду, когда глаза привыкнут к кромешной темноте, но все равно ни черта не вижу. Отлично, это мне и нужно. По памяти аккуратно двигаюсь к раковине, выставив руки вперед.

Отсчитываю пять кассет, беру самую правую и перематываю на первую «улитку». С каждой следующей мне становится проще, и я чувствую, как нервозность отпускает, а пальцы двигаются все легче. Ощущаю себя практически волшебницей. Ну кто в здравом уме скажет, что это не магия?!

В груди зарождается теплое ощущение трепета и всеобъемлющей радости, которое выскакивает наружу тихим смешком.

Я складываю спирали в специальный бачок, фиксирую сверху воронкой и начинаю тщательно закручивать крышку. На втором обороте я вдруг слышу, как опускается ручка, и дверь распахивается. Ванную заливает светом, а я, торопливо прокрутив крышку до упора, ору:

— Ты с ума сошел?!

Сердце колотится в бешеном ритме, а я судорожно прижимаю к себе высокий черный бачок.

Мирон рослый, широкоплечий и накачанный. Его лицо, несмотря на волнистые длинные волосы и пухлые губы, все равно выглядит брутальным, но в этот момент…боже, в эту секунду, честное слово, он похож на обиженного ребенка.

Я понимаю, что было невероятно тупо подготовить все так тщательно и забыть просто запереть замок, и виновата в этом сама, но, разогнавшись, все равно кричу:

— Пять пленок! Пять пленок чуть не угробил! Нужна полная темнота, а он вламывается, нормально?!

Последнее театрально выдаю куда-то в стену, как будто ищу поддержку у зрителей. Какое-то короткое мгновение Андропов смотрит на меня обескураженно, а потом делает шаг в ванную и закрывает за собой дверь.

— Совсем ополоумела? — интересуется грубовато.

И, судя по тому, как исчезает полоска света, он возвращает полотенце на место. Нас окутывает темнота.

Я прочищаю горло и произношу сдавленно:

— Так…это не работает. Если бы ты засветил пленки, нельзя просто закрыть дверь и откатиться обратно.

— Но я же не засветил?

— Нет, — отвечаю тихо.

Я все еще крепко прижимаю к себе бачок, но фокус моего внимания определенно смещается. Мне кажется, что все волоски, даже самые мелкие, по всему моему телу поднимаются дыбом. Кожу покалывает, а во рту пересыхает.

— Закрываться не пробовала? — спрашивает Мир, и я нервно дергаюсь.

Он все еще где-то у входа, но, судя по звуку, поменял местоположение.

— Я… — глотаю слишком много воздуха и давлюсь им, — я забыла. Извини, что накричала.

Он молчит, и я неосознанно начинаю пятиться. Огибая тумбу, на носочках двигаюсь назад до тех пор, пока не утыкаюсь в стену.

— Что готова сделать, чтобы я тебя простил? — спрашивает Андропов, и голос его приобретает какие-то особые низкие и хрипловатые ноты.

Я молчу. Если отвечу, он поймет, где я стою. В этой кромешной темноте, в запертом помещении, рядом с парнем, к которому чувствую так много, я внезапно пугаюсь. Волнуюсь настолько сильно, что то ли трясусь, то ли просто вибрирую. Вжимаюсь спиной в гладкую плитку еще плотнее, когда слышу:

— Айя…Я тебя чую.

Он звучит уже значительно ближе и, несмотря на то, что ванная большая, Мирон действительно безошибочно движется в мою сторону. И я вдруг на физическом уровне чувствую его азарт. Он охотится. А мне некуда бежать.

Его приближение я ощущаю всем телом. Мне на макушку капает раскаленный металл, который тяжело и стремительно ползет по моим венам и артериям с единственной целью — закрутиться болезненным вихрем внизу живота.

Остановившись в паре сантиметров, словно видит во тьме все так же четко, как кот, Андропов шепчет:

— Марко.

И я выдыхаю вместе с голосом всю свою нервозность:

— Поло.

Склонившись надо мной, Мирон скользит губами от виска по щеке. Одновременно с этим забирает бачок с пленками у меня из рук и ставит его куда-то позади себя. Какими-то задворками сознания я удивляюсь тому, как он ориентируется в пространстве. Даже собираюсь спросить, как ему это удается. Но вместо этого мы резко подаемся навстречу друг другу, сокращая и так ничтожное расстояние. Я закидываю руки Миру за шею, а он подхватывает меня под ягодицами и, отрывая от пола, целует в губы.

Дорвавшись, совсем не нежничаем. Он жестко сжимает пальцы на моей коже, я ладонями зарываюсь в его волосы и оттягиваю их. Помещение заполняется нашим сорванным дыханием, звуками глубоких влажных поцелуев и тихими стонами.

Сместившись в сторону, Андропов приземляет меня задницей на холодную столешницу тумбы. Тут же нетерпеливо двигает вплотную к себе, я в ответ жмусь к нему отчаянно. Что-то за моей спиной падает, кажется, это бутылка с химикатами для проявки. Но впервые в жизни мне на это плевать.

Я так сильно его хочу в этот момент, что даже не думаю о том, чтобы остановиться. Наоборот, нащупав край футболки, тяну ее наверх. Отрываюсь от губ Мирона только затем, чтобы шепнуть:

— Помоги мне.

Он послушно поднимает майку, ныряет в горловину, снова нападает на меня жестким поцелуем, который граничит с яростью.

А потом говорит мне прямо в губы:

— Ай…Ай, тише, дай секунду.

— Зачем? — дышу тяжело.

Андропов прижимается своим лбом к моему, лицо обхватывает ладонями. Давит так сильно, как будто хочет наши кости раскрошить.

Шепотом произносит:

— Я влюбился.

— Что? — искренне недоумеваю.

Слова с диким опозданием достигают моего мозга, видимо, потому что сильно плутают по пути. Неудивительно, ведь все мои мозговые клетки мигрировали из черепной коробки, это совершенно точно.