Меняю тему и говорю весело:

— Ты знаешь…Тебе так идет твоя фамилия. Быстрова. Потому что…

— Говорю быстро? — подхватывает Илона.

— Да. Ты вообще какая-то стремительная. Так я…тебя вижу. Но в голове я часто зову тебя Подрезовой. Кажется, Мир делает то же самое.

— Вы сильно опережаете события, — она качает головой, а следом подмигивает, — но мне приятно, фамилия у Резкого классная.

Отвлекаясь на телефон, Быстрова замолкает. Улыбается экрану, наверное, переписывается с Антоном. Я любуюсь. Есть много красивых девушек. Но когда глаза горят просто от сообщений любимого — это делает ее действительно особенной.

— Я очень скучаю, — признаюсь ей тихо.

— Милая, — вскинув взгляд, Илона демонстрирует искреннее сочувствие, — я понимаю.

Вытираю глаза пальцами и радуюсь тому, что не накрасила ресницы.

Говорю еще тише:

— Просто потрясающая идиотка. Я же знала, что это его обидит. Но почему-то решила, что важнее объясниться с парнем, которого едва знаю.

— Кажется, он хороший.

— Так и есть, — киваю энергично, — Ваня замечательный, но это меня не оправдывает.

— Обидчивость — не самое классное качество для мужчины. Ты не одна виновата.

— Все сложно, — накрывая ладонью фотоаппарат, неосознано глажу его, как кота, — наверное, нам слишком легко было ошибиться. Обоим.

— Айя, неловко это говорить, но мне пора. Можем попросить счет?

— Конечно. Ты и так мне сопли три дня вытирала.

Расплатившись, мы выходим. Я надеваю солнцезащитные очки, которые мне купил в аэропорту Мирон, и думаю, что он был прав. Теперь они напоминают мне о том, как я приревновала его к сотруднице таможни. Но я все равно их ношу, потому что это его подарок.

— Какие планы? — спрашивает Илона.

Я сдвигаю панаму ниже на лицо. Пожимаю плечами и шаркаю старыми кедами об асфальт.

Говорю:

— У меня осталось еще одиннадцать кадров. Прогуляюсь, чтобы их потратить.

— М-м-м, — тянет она с сомнением, а потом корчит извиняющуюся рожицу, — а это будет слишком нагло, если попрошу забежать к тебе домой на минутку?

Удивляюсь искренне:

— Зачем?

— Хотела попросить то черное платье с широкими бретелями, — Быстрова ведет пальцами по плечам, обозначая их, — ты была в нем на дне рождения Мирона.

Усмехаюсь невесело:

— Да, хотела впечатлить. Но что-то не вышло.

— Одолжишь?

— Без проблем. Сейчас?

— Было бы здорово. Это же недалеко? Я потом не смогу.

Вешаю «зенит» на шею и беру Илону под руку. Я и сама не против провести с ней еще немного времени, потому что обсудить Андропова мне больше не с кем. Эгоистично, конечно, но я сейчас отчаянно нуждаюсь в поддержке.

Мы болтаем по дороге домой, и я даже ощущаю, как мне становится чуть легче, а тревога становится не такой яркой. Понятия не имею, насколько хорошей идеей было передать фотографии через Антона. Вдруг Мир никогда больше не захочет меня видеть? А я не смогу даже вспомнить, каким было его лицо, когда он смеялся в загородном отеле или как выглядел, когда уснул в больнице на диване для посетителей.

Мы подходим к дому, и я киваю на тачку со знакомыми номерами, которая, мне почему-то кажется, как хищник притаилась на парковке неподалеку:

— Тебя Антон встречает? Это его машина?

— Угу, — соглашается Быстрова, отводя взгляд.

А потом замираю посреди улицы, как будто я сама — неподвижная фотография. Потому что дверь пассажирского места открывается, и я вижу Мирона. Сердце стопорится тоже. Он весь какой-то по-домашнему родной и смотрит на меня…виновато? Боже, как же я скучала!

Быстро отмечаю влажные волосы и залом на футболке от того, как она сушилась. Как будто он торопился выйти из дома.

— Давай, милая, — говорит Илона с улыбкой, — обними его. Начни разговаривать. Вперед.

И положив ладонь между лопаток, она легко, но ощутимо надавливает, подталкивая меня вперед. Поначалу кажется, что тело меня не послушается, но я делаю первый неуверенный шаг. Потом второй и следом еще один.

Андропов захлопывает дверь машины и идет мне навстречу. А когда он раскрывает руки в стороны, мои старые кеды превращаются в крылатые сандалии Гермеса, и я влетаю в грудь Мирона, выбивая из нас обоих воздух.

Он крепко прижимает меня к себе и говорит:

— Между нами твой фотик, Ай.

— Извини, — поспешно продеваю руку в ремень, чтобы он расположился наискосок, и откидываю «Зенит» за спину.

Тут же возвращаюсь в объятия, пряча лицо у него на груди.

Андропов говорит:

— Это, кстати, единственная вещь, которую я готов терпеть между нами.

Я поднимаю голову к нему, ловлю серьезный взгляд. О многом хочется спросить, но вместо этого я молча киваю. Мирон указательным пальцем сдвигает солнечные очки мне на нос, чтобы посмотреть в глаза. И, выдав свою фирменную улыбку с прищуром, добавляет:

— И может быть, иногда чуть-чуть одежды. Но это все.

— Ты такой придурок, Мир, — качаю головой, даже не стараясь скрыть восторг в голосе.

— На себя посмотри, Матроскин. Ну что? Пойдем поговорим?

Я отвечаю тихо, неохотно его отпуская:

— Пойдем. Только Илона… — здесь замолкаю и недоуменно оглядываюсь.

Нет ни Быстровой, ни машины Антона. Кажется, нас развели. Или правильно: свели?

Я издаю нервный смешок, обхватывая себя за плечи.

Поясняю причину своего веселья:

— Как будто двух котов в комнату закинули и свалили.

Андропов сосредоточенно смотрит в телефон, потом поднимает на меня взгляд и пожимает плечами.

Говорит:

— Может, с нами так и надо было. Такси через три минуты подъедет.

— Зачем?

— Съездим поужинать. Ты против?

— Боюсь, — выписывая в воздухе неровные круги ладонью, демонстрируя свой плачевный внешний вид, — я немного не в форме для ужина.

Мирон принимает карикатурно модельную позу, упираясь одной рукой в бедро, и смотрит вдаль. Я смеюсь, а он говорит:

— Мы вроде на одном вайбе.

— Удивлена, что ты не погладил футболку.

— Прикинь? Посмотрел фотки и стартанул к тебе. Кстати, у меня страшное похмелье.

— Тогда, — несколько нервозно поправляю панаму, — ты не мог бы выбрать место попроще?

— Окей, Матроскин. Это наша, — кивает на машину, которая выезжает из-за поворота.

Мне кажется, что и класс такси высоковат для моего прикида, но Андропов, очевидно, никакого неудобства не испытывает. Он вообще транслирует такую уверенность, которая завораживает. Поднимает ладонь, подавая знак водителю и одновременно здороваясь с ним, открывает для меня дверь. Потом обходит машину и усаживается рядом.

Между нами подлокотник, но воздух все равно наполняется крошечными электрическими импульсами.

Я вспоминаю, в каком коматозе провела эти несколько дней. Наверное, кто-то мог бы сказать, что я драматизирую, но переход от солнечной сказки к суровым столичным будням случился слишком радикальным, и я с этим плохо справлялась.

Пока летели домой, мне казалось, что мы настоящая пара. Мир ухаживал за мной, был так нежен и внимателен, часть перелета я спала у него на плече, а часть притворялась, что сплю и просто слушала его сердце.

А потом такой резкий откат.

Мирон перегибается через подлокотник и стягивает с моего запястья резинку. Делает себе хвост и поворачивается ко мне корпусом.

Его прямой взгляд едва выдерживаю. Сейчас нужно быть максимальной честной, это необходимо, но страшно до безумия. Наверное, есть что-то символичное в том, что мы выглядим вот так — в мятом, в старом, без косметики. А я еще и в идиотской панаме.

Андропов поднимает руку и медленным, почти ленивым движением убирает волосы мне за спину. Значительно побледневший, засос все еще на месте. Погладив его большим пальцем, он как будто успокаивается. Я же почти не дышу.

Мир улыбается и откидывается на спинку сидения.

— Как будто я могла его стереть, — ворчу с притворным возмущением.

— Я бы не удивился.

Потом достает кейс с наушниками и протягивает мне один. Помедлив, беру его и двигаюсь ближе к двери. Отворачиваюсь к окну, чтобы Андропов не видел моего лица, когда я слышу «ты по моей шее губами горящими, текут ощущения, боже, ты настоящая, нежные планы, залезу в твою душу и спальню» (Ваня Дмитриенко — Настоящая)