— Но нет же? Тебе показать, где ремень?

— Ты можешь меня не трогать?

— Поверь, под страхом смертной казни к тебе не прикоснусь.

Щелкая замком, черненькая отворачивается к окну всем корпусом. И это хорошо, может, ее возмущения на всю дорогу хватит.

Я подключаю телефон и врубаю музыку. Выезжаю с парковки и опускаю солнцезащитные очки со лба на глаза. Вздыхаю. Это будет до-о-олгая дорога.

Но примерно через полчаса мне становится скучно. Моя злость схлынула, потому что повода, конечно, к ней и не было, а сорвался я, как обычно, на Даянову.

Бросив взгляд в ее сторону, замечаю, что сидит неподвижно, все так же отвернутая к окну всем телом. Неужели так сильно обидел? Наверное, просто ждет извинений.

Не отвлекаясь от дороги, зажимаю кнопку на руле и говорю:

— Позвонить Антон Подрезов.

Голосовой помощник в этот раз понимает меня сразу, и через пару гудков я слышу ленивый голос друга:

— Да?

— Че делаешь?

— Лежу.

— Дружок, ты, как всегда, щедр на слова. Один или с Илоной?

— Привет, Мирный! — раздается из динамиков звонкий голос его девушки.

— Понятно, — тяну разочарованно.

— Что-то случилось?

Я смеюсь:

— К твоему сожалению, нет. Я за рулем, мне скучно.

— Вы домой едете? Девочки спят? — уточняет Антон.

Чуть нахмурившись от его привычного «девочки», я снова бросаю короткий взгляд на Даянову. Она остается неподвижной, и я сообщаю:

— Мама спит, Айя, по ходу, обиделась.

— Я не удивлен.

— Мирный, — влезает Илона, сообщая строго, — не веди себя как придурок.

— Не слышу, заезжаем в тоннель! Пш-ш-ш, какие-то помехи!

Жму на сброс и упираюсь затылком в подголовник. Развлекся, блин.

Пытаюсь сосредоточиться на музыке и, двигая плечами в такт, подпеваю:

— Твои поцелуи как лапки кошачьи в щечку, думаю о тебе каждой ночью, я тебя люблю, ты меня — не очень…подождем, подождем. (Лютик — Лапки)

Нет, такая долгая дорога в одного — это просто смертельно скучно! Стискиваю оплетку руля пальцами и прищуриваюсь, глядя на убегающее вперед шоссе. Так себе я персонаж для роуд муви, у меня под жопой как будто раскаленная сковородка. Радует только то, что вчерашняя девчонка была гибкой и отзывчивой, и от воспоминания о ней у меня по телу разливается приятное тепло. Телефон я, конечно, взял, но звонить не планирую, живет слишком далеко. Зато приятных эмоций — минимум на два дня.

Скинув скорость, ищу на карте заправку где-то по дороге, и радуюсь, что сообразил сделать это сейчас. Если бы проскочил, потом до следующей еле дотянул.

Сворачиваю, и, остановившись у колонки, с наслаждением разминаю ноги на улице.

— Дизель полный бак, — говорю работнику и, вытянув руки над головой, тянусь к небу. Просто пытка! Что моральная, что физическая.

Подумал бы, что мама меня так наказала, но у нас давно договоренность на свободное поведение в совместном отдыхе. Растираю лицо ладонями и иду оплатить бенз. Заодно беру воду, пачку мармелада и два кофе.

Вернувшись на место, говорю грубовато:

— Возьми.

Айя не поворачивается, и мне приходится потянуть ее за плечо. Делаю это с раздражением и слишком сильно, о чем сразу же жалею. Она все-таки худая и вся какая-то небольшая, наверное, ей могло быть больно.

Повернувшись, Даянова смотрит обвиняюще. Но за что?! За то, что она классно отдохнула вместе со мной и моей мамой?!

Сдерживая эмоции, протягиваю ей стаканчик латте:

— Будешь кофе?

Помедлив, принимает его из моих рук и опускает глаза, утыкаясь взглядом в собственные колени. Жертва, блин! Ненавижу это бесконечное чувство вины, оно же никогда не заканчивается! Четырнадцать лет прошло, а мы до сих пор что-то всей семьей пытаемся искупить, несмотря на собственные драмы.

Остаток дороги, тем не менее, проводим в тишине. Айя достает из сумки пленочный фотик, не тот, что вчера, какой-то более старый. Щелкает настройки, что-то крутит, чем неимоверно меня раздражает. Потом снимает меня, когда я, задумавшись о вчерашней девчонке, позволяю улыбке выползти на лицо.

Я огрызаюсь:

— Просил же не фоткать.

— Мне все равно, — отвечает она тихо, впервые нарушив тишину за эту поездку.

Тяжело вздыхаю. Какого человеческого отношения она хочет, если банальных просьб не слышит?!

После этого я тоже замолкаю. Заставляю себя сосредоточиться на дороге и, уже не сдерживаясь, подпеваю своим трекам, развлекаясь хотя бы таким образом.

Когда въезжаем в город, я за рулем уже активно танцую. Особенно на светофорах, чем зарабатываю смех девушки из соседней тачки. Но, когда пытаюсь показать ей, чтобы она оставила мне свой номер, она демонстрирует кольцо на пальце.

Даянова фыркает, кажется, довольная тем, что меня обломали, но мне все равно. До ее дома нам осталось три минуты, и я полон энтузиазма. Высажу занозу, а там и до нашего ЖК недалеко.

Свернув во дворы, я подползаю к нужному подъезду. Отстегиваю свой ремень и выхожу на улицу, чтобы достать из багажника спортивную сумку Айи.

Кинув ее на землю, запоздало соображаю, что жест выглядит слишком унизительным, поэтому торопливо наклоняюсь и бьюсь лбом об затылок черненькой.

— Ай! — выдает она глухо, прикладывая ладонь к голове.

— Сорян, — выдавливаю, — давай до квартиры донесу.

— Не надо. Она не тяжелая, — смотрит исподлобья, — скажи своей маме, что я не стала ее будить. Спасибо. За отдых.

— На здоровье, — хмыкаю, не сдержавшись.

И получаю в ответ тяжелый взгляд. Веки у Даяновой покрасневшие. Плакала, что ли? Прищурившись, я неосознанно подаюсь ближе, чтобы разглядеть внимательнее, но заноза тут же отворачивается.

— Пока, — бросает мне через плечо.

И я с облегчением выдыхаю. Ушла, и слава богу. Или кого там принято благодарить за такие приятные мелочи.

Заехав на подземную парковку, я оборачиваюсь назад и трогаю маму за плечо. Вздрогнув, она поднимается и, приподняв маску для сна, щурится.

Я говорю:

— Приехали, спящая красавица.

— А где Айя?

Я поджимаю губы. Названная, блин, сестричка. Но, глубоко вздохнув, сообщаю ровно:

— Довез до дома. Она передавала большое спасибо за поездку, просто не захотела тебя будить.

— А, хорошо…

Мама потягивается и выбирается из тачки вслед за мной. Не заморачиваясь, так и идет, в шелковой маске на лбу.

Говорит:

— Я так хорошо поспала!

Закинув руку за спину, ставлю машину на сигнализацию. Поправляю на плече свою спортивную сумку и покрепче берусь за ручку маминого чемодана.

Закусываю губу, чтобы смолчать, но потом все равно произношу неодобрительно:

— Это небезопасно, ты же знаешь?

— Снаряд дважды в одну лунку не падает.

— Это была не наша лунка.

Мама изгибает бровь и улыбается беспечно:

— Но наш снаряд.

— Неправда.

— Родной, — возражает она мягко, — я хотела спать и очень сладко вздремнула. Конечно, это отвратительный пример, и я бы очень хотела, чтобы ты пристегивался на любом месте в машине. А желательно, еще приматывался скотчем.

Посмеиваясь, открываю дверь к лифту и придерживаю ее. Мама тем временем подытоживает:

— Все под Богом ходим. Если умру, значит, так надо.

— Блин, что несешь? — обрываю ее, поморщившись.

Мама стала очень легко говорить о смерти и так же относиться к жизни. Совру, если скажу, что такая философия мне не близка, но именно от нее коробит. Никогда не хочу слышать о смерти, точно не после того, что мы все пережили.

В лифте мама зевает и сообщает:

— Через пару дней надо с виллой определиться, а то вообще ничего не сможем забронировать.

— Так бронируй.

— Айя еще не решила, поедет ли.

Я закатываю глаза и боюсь, что они сделают оборот на триста шестьдесят. Интересуюсь с сарказмом:

— Серьезно? Теперь она решает судьбу семейного отпуска?

Слышу стандартный предупреждающий тон:

— Мирон.

— Да что? Насрать на Даянову, можно мы уже куда-то без нее съездим?