— Снова это выражение лица, пробормотал я сквозь зубы.

Её лоб прорезала едва заметная морщинка, губы были плотно сжаты. Вечно недовольная, вечно хмурая, словно всё вокруг было ей противно.

Мне вдруг до боли захотелось узнать: умеет ли она вообще улыбаться? Или её лицо создано лишь для того, чтобы отражать холод, гнев и эту невыносимую, колючую гордость?

— Она хороша, брат, голос Майка, пропитанный ехидством, вновь ворвался в мои мысли. Он стоял рядом, вальяжно привалившись к столу, и в его глазах плясали смешинки. Он видел мою реакцию, и это бесило еще сильнее.

— Ничего особенного, отрезал я, голос прозвучал резче и грубее, чем я планировал.

Майк лишь тихо усмехнулся, пригубив эль, и этот его смех был красноречивее любых слов.

Я же изо всех сил старался смотреть куда угодно: на факелы, на горы мяса на столах, на смеющихся солдат — но глаза, словно заколдованные, против моей воли вновь и вновь находили в толпе её голубое платье.

Я стал изучать её. Наблюдать за тем, как она держится. В её осанке было столько достоинства, столько грациозности.

И что самое странное — люди тянулись к ней. Жители деревни подходили к ней с робкими улыбками. Я видел, как они кланяются ей, как говорят какие-то хвалебные слова, как их лица светлеют при виде неё.

Она была для них защитницей. И это осознание жгло меня изнутри.

В груди снова болезненно кольнуло. Я не хотел признавать, что эта женщина, с её вечно хмурым взглядом и несломленным духом, начинает занимать в моих мыслях слишком много места.

Я должен прекратить это. Прямо сейчас. В ней нет ничего, что могло бы зацепить такого, как я.

Обычная девчонка с ледяным взглядом. Мое внимание к ней — лишь минутная слабость, вызванная усталостью и этим проклятым элем. Так я говорил себе, но пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения.

К нам подошел Эдгар. Старик так светился от гордости. Он низко поклонился, и на его лице, сияла искренняя, широкая улыбка.

— Как вам угощения, глава? — я усмехнулся, ловко закинув в рот кусок сочного дымящегося мяса.

— Потрудились на славу, дед. Уважаю, ответил я, и это была чистая правда. Я ценил порядок и труд, а здесь всё было организовано безупречно.

Эдгар выпрямился, вставая со мной вровень. Мы оба смотрели на площадь, где люди кружились в танце, забыв о невзгодах.

— Люди очень рады, тихо произнес он, и в его голосе проскользнула нотка грусти.

— Давно у нас не было такого праздника. Давно сердца не бились так легко.

Я прищурился, и мой взгляд снова нашел её фигуру в голубом.

— Мишель не устраивала такого? — мой голос прозвучал суше, чем я хотел.

— У нас праздники только по особым случаям, глава. Жизнь была суровой, не до песен, старик пожал плечами, не сводя глаз с внучки.

— Еще раз убеждаюсь, что она здесь была просто для галочки, бросил я, чувствуя, как внутри закипает странное раздражение.

Я сильнее сжал глиняную ручку кружки, едва не раздавив её. Если она была их лидером, почему не могла дать им хотя бы капельку этой радости?

К Мишель подошел тот самый Кевин. Я узнал его сразу — наглый, самоуверенный тип, который явно считал себя здесь хозяином.

Я почувствовал, как мышцы на моей шее заходили ходуном, когда он наклонился к её уху, почти касаясь её волос.

Я видел, как она вздрогнула. Видел, как её плечи одеревенели, а лицо, и без того хмурое, превратилось в маску чистейшей ярости.

Она не просто была недовольна — ей был противен каждый его жест, каждое слово. Она что-то шипела ему в ответ, её глаза метали молнии, и этот контраст — её небесного платья и этого яростного огня внутри — ударил по моим нервам.

— Её суженый? — спросил я у Эдгара, кивнув на эту парочку. Мой голос стал низким, почти звериным рыком, который я едва мог сдержать. В груди ворохнулось что-то темное, собственническое, первобытное.

Эдгар посмотрел на них и тяжело вздохнул.

— Нет, глава. Он давно обивает пороги, просит моего согласия на их брак. Но я не даю. Пусть внучка сама решает, чье имя ей на сердце ляжет. Пусть сама выбирает мужчину, который будет ей опорой, он коротко усмехнулся.

Я замер, чувствуя, как внутри всё натянулось.

— У неё никого нет? Даже защитника? — прямо спросил я.

Вопрос вырвался раньше, чем я успел его обдумать. Эдгар обернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло неподдельное удивление. Он явно не ожидал от меня такого интереса к личной жизни своей внучки.

— Да что вы, глава! — старик качнул головой, и его голос зазвучал с какой-то особенной гордостью.

— Мишель девка чистая. Никаких помыслов дурных, никаких тайных встреч. Никого у неё не было и нет. Она всю себя деревне отдавала, о себе и подумать не успела.

Слова Эдгара чистая» эхом отозвались в моей голове. В груди что-то болезненно и сладко екнуло. Чистая. Ничья.

Я смотрел, как она снова отшивает Кевина, как гордо вскидывает подбородок, и внутри меня, в самых темных глубинах моей души, начало зарождаться нечто опасное.

– Она вольна выбрать любого, ведь зверя в ней нет. Вот, когда найдет мужчину, что будет ей по душе, тогда и свою душу она в ответ откроет. Только ему одному, я сглотнул от его слов. Стало как-то душно, мой волк внутри меня странно зарычал.

— Насчет моих слов о её звере, я замолчал на мгновение, глядя в сторону. Признавать ошибки было не в моем стиле, но перед этим стариком кривить душой не хотелось.

— Я не хотел её обидеть или задеть. Просто сорвалось.

Эдгар снова посмотрел на меня с тем самым немым удивлением, смешанным с едва уловимым уважением. Но я уже не слушал его. Мой взгляд прикипел к сцене у края площади.

Этот слизняк Кевин. Он не просто стоял рядом — он вцепился в запястье Мишель, по-хозяйски притягивая её к себе. Я увидел, как её тонкие пальцы впились в его предплечье, пытаясь оттолкнуть, увидел, как в её глазах, обычно таких ледяных и неприступных, плеснулась настоящая растерянность. И страх. Тот самый беспомощный страх, который испытывает жертва перед стервятником.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопнуло. Кровь мгновенно закипела, превращаясь в жидкий огонь, который ударил в голову.

Я не шел — я буквально прорубал себе путь сквозь толпу, и люди испуганно отшатывались, чувствуя исходящую от меня волну первобытной ярости. Каждый мой шаг отдавался в груди тяжелым, гулким ударом.

Я встал перед ними как скала. Мишель резко вскинула голову, и наши взгляды столкнулись.

Её зрачки расширились, в них отразилось смятение: она явно не ожидала, что я приду на помощь. Она выглядела такой хрупкой в этот момент, что у меня внутри всё перевернулось от болезненного защитного инстинкта.

Кевин же, вместо того чтобы отпустить её, совершил глупость — он сильнее притянул её к своему боку, пытаясь утвердить свои права.

— Руки убери, мой голос не был громким, но он прозвучал как рык зверя, готового вцепиться в глотку.

Я намеренно выпустил свою ауру — тяжелую, подавляющую, пропитанную мощью истинного Альфы. Воздух вокруг нас словно сгустился, стал невыносимо тяжелым.

Кевин побледнел, его челюсть задрожала, и он мгновенно разжал пальцы, будто обжегся об её кожу.

— Еще раз такое повторится, я сделал шаг вперед, нависая над ним всей своей массой, — и мне придется лично объяснить тебе, что значит, когда женщина говорит «нет». Ты меня понял?

— Да, да, глава, пролепетал он, пятясь назад.

— Исчезни.

Его как ветром сдуло.

Мы остались вдвоем среди праздничного шума, который теперь казался лишь далеким фоном.

Мое сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Гнев на Кевина еще не остыл, но теперь он смешивался с чем-то другим, куда более опасным.

Я повернулся к ней. Она стояла, тяжело дыша, её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью платья.

— А ты, я поймал её взгляд, не давая отвернуться.

— В центр. Живо.

Её глаза округлились от шока. Она явно ожидала чего угодно — нравоучений, насмешек, — но не этого.