В глубине глаз я увидел целую гамму чувств: шок, пронзительную горечь и ту самую печаль, которую она так старательно скрывала под маской безразличия.

Она сжала кулаки и смотрела на меня, словно видела впервые. В воздухе повисла тяжелая, душная тишина.

— Поэтому никто меня не ждет, не к кому я не спешу, закончил я, обрывая последнюю нить ее оправданий.

Мишель вдруг закрыла лицо руками, словно пытаясь отгородиться от этой исповеди, и начала качать головой из стороны в сторону. Ее плечи вздрагивали.

— Мне, мне нет до этого дела, прошептала она, но в ее голосе не было прежней уверенности.

— Разве? — я снова сделал шаг к ней, лишая ее последнего глотка воздуха.

— То есть тебя это совсем не волнует?

Она вновь зажмурилась, прячась в своей темноте.

— Нет, не волнует! — она резко вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе образ неприступной леди. Но ее выдавали губы — они дрожали.

— Уверена? — я наклонил голову, наблюдая, как жаркий, лихорадочный румянец заливает ее щеки, шею, исчезая под мокрым воротником платья. Мое терпение лопнуло. Эта игра в «холодно-горячо» выжигала меня изнутри.

— Да! И другого ответа вы не услышите! Уезжайте. Уезжайте отсюда поскорее, вот чего я хочу больше всего на свете! — выкрикнула она мне в лицо.

Ярость, смешанная с неистовым желанием, затопила мой разум. Я больше не собирался церемониться.

Одним рывком я прижал ее к грубым, шершавым доскам стены. Мои ладони с глухим стуком врезались в дерево по обе стороны от ее головы, замыкая капкан. Я навис над ней всем телом.

Я видел каждую жилку на ее шее, слышал, как ее сердце бьется о ребра. Ее всю трясло — крупной, неуправляемой дрожью. И я знал, я чувствовал каждой клеткой своего тела: это был не холод. Это была та самая искра, которую она так боялась признать.

Я наклонился к ней еще сильнее, пока между нами не осталось даже зазора.

Контакт был подобен удару: моя обнаженная грудь, разгоряченная и влажная от дождя, прижалась к тонкой, промокшей ткани ее платья.

Я чувствовал каждый бешеный удар ее сердца сквозь свою кожу, словно наши ритмы пытались слиться в один — неровный, рваный, лихорадочный.

Она вжалась в шершавое дерево стены, но в ее широко распахнутых глазах я не видел страха. Там была ярость, вызов и нечто еще — темное, первобытное, что заставляло ее дрожать не от холода, а от того же невыносимого напряжения, что сжигало и меня.

— Хочешь, чтобы я уехал? — мой голос упал до едва различимого шепота, став густым и хриплым от той бури, что бушевала во мне. Внутри все переворачивалось, зверь рвался с цепи, требуя признания.

— Хочу! Из-за вас одни проблемы! — прорычала она мне прямо в лицо, и ее дыхание обожгло мои губы.

— Если бы вы не приехали, про нашу деревню никто бы не прознал! А теперь уже два нападения! Вы принесли с собой смерть!

Я судорожно сглотнул, сжимая челюсти так, что зубы заскрипели. Я пытался дышать — часто, глубоко, — борясь за последние крохи самообладания. Каждое ее слово было как удар, но даже эта боль была сладкой, потому что она была связана с ней.

Я больше не мог контролировать это безумие. Весь мир сузился до этого тесного сарая, шума дождя и женщины в моих руках.

И тут она совершила роковую ошибку. Мишель непроизвольно облизнула свои пересохшие, подрагивающие губы.

Это стало последней каплей. Моя выдержка рухнула. Плевать на логику, плевать на прошлое, плевать на то, кто мы друг другу.

Не спрашивая разрешения, не давая ей времени опомниться, я прильнул к ней, стирая все запреты и границы, что мы так долго возводили.

Мишель успела только коротко, судорожно вздохнуть, прежде чем я накрыл ее рот своим в сокрушительном, требовательном поцелуе. Это было не нежное прикосновение — это было столкновение двух стихий, отчаянная попытка забрать себе ее крик, ее гнев и ее душу.

Вальтер

Ее первый протест был коротким и отчаянным — она дернулась, явно не ожидая, что я посмею переступить эту черту, что мой контроль выгорит дотла. Но стоило моим губам коснуться ее, как мир вокруг просто перестал существовать.

Вкус Мишель — это был вкус дождя, дикого меда и сладкого запрета. Я ощутил его мгновенно, и это опьянило меня.

Плевать на рану, которая отозвалась резкой, стреляющей болью при каждом движении; сейчас эта боль была лишь досадной помехой, фоновым шумом по сравнению с тем пожаром, что разгорался в груди. Я прижался к ней еще плотнее, вминая ее податливое тело в дерево стены.

Мишель судорожно вздохнула, этот звук затерялся где-то между нами, когда я принялся терзать ее губы в жадном, собственническом поцелуе. Она замерла в моих руках.

Я целовал ее, теряя связь с реальностью, чувствуя, как внутри торжествующе взвыл мой волк.

Моя! Наша!— билось в моем мозгу. Зверь гнал меня вперед, выжигая остатки человеческого сомнения. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться.

Мишель что-то нечленораздельно замычала мне в губы, ее маленькие ладони уперлись в мою обнаженную грудь. Я чувствовал жар ее кожи сквозь холодную влагу.

Она не знала, куда себя деть: то ли оттолкнуть меня, то ли вцепиться в плечи, чтобы не упасть. Ее тело крупно дрожало, и эта дрожь передавалась мне, заставляя мышцы ныть от напряжения.

Я накрыл ее спину ладонью, ведя вниз по промокшей ткани, сминая ее, чувствуя каждый изгиб, каждую линию. Я невольно зарычал ей прямо в губы — это был низкий, утробный звук, в котором слились и мольба, и требование взаимности.

— Вальтер— сорвалось с ее губ, когда ей на секунду удалось глотнуть воздуха и попытаться отстраниться.

Но я не дал ей этого сделать. Услышать свое имя из ее уст в такой момент было сродни окончательному приговору. Меня сводило с ума от близости ее тела.

Мы оба были промокшими до нитки, ледяная вода стекала по волосам, но этот холод был ничем против того первобытного жара, что плавил нас в одно целое в этом темном, пропахшем сеном сарае.

Резкая боль прошила мою губу, когда она намеренно, до крови, укусила меня. Металлический привкус мгновенно наполнил рот, но этот укус не заставил меня отпрянуть.

Напротив, он стал искрой, брошенной в пороховую бочку. Гнев и жажда обладания вспыхнули с новой, пугающей силой.

— Попробуй остановить меня, выдохнул я ей в самые губы. Мой голос окончательно сорвался на хриплый, животный полушепот.

Мишель вздрогнула, и я почувствовал, как по ее телу прошла новая волна дрожи. Она снова попыталась упереться ладонями в мою грудь, но ее движения стали вялыми, лишенными прежней решимости. Я был для нее непоколебимой скалой, о которую разбивались все ее попытки спастись.

— Ты врешь себе, прорычал я, и в этом звуке было столько же уверенности, сколько и первобытной страсти.

Я резко сжал ее талию, чувствуя пальцами жар ее тела сквозь мокрую ткань. Мишель громко, судорожно ахнула, и этот звук стал для моего волка лучшим приглашением.

— Я не вру, прекрати прошу— прошептала она, пытаясь отвернуться, но ее губы все еще были в опасной близости от моих. Ее протест таял, превращаясь в нечто иное.

— Врешь, я снова накрыл ее рот поцелуем, но на этот раз в нем было меньше ярости и больше глубокого, тягучего желания.

Я не отпускал ее, пока не почувствовал, как ее сопротивление окончательно сломалось.

Это был слабый, почти робкий отклик — она начала отвечать. Ее движения были неумелыми, медленными, словно она впервые открывала для себя эту территорию чувств.

Она дрожала всем телом, теряясь в моих руках, в запахе дождя и нашей общей агонии.

Я помнил, что она ранена. Эта мысль колола сознание, заставляя на мгновение ослабить хватку, но я тут же вновь потерял контроль, опьяненный ее близостью.

Наслаждался ее вкусом. Одна моя ладонь, до боли собственнически прижимала ее к себе за спину, стремясь стереть любое расстояние между нами, а вторая крепко держала ее за щеку. Я чувствовал пальцами ее нежную кожу и не давал ей ни единого шанса отвернуться, заставляя принимать этот напор.