Именно тогда я решила: хватит.

От этих воспоминаний по коже пробежал мороз. Страшнее всего было не то, что я совершила, а то, что я всё это помню. Каждую деталь. И теперь эта память жгла меня изнутри, превращаясь в невыносимый стыд.

А теперь в моей жизни появился он. Вальтер.

Я тяжело вздохнула, и на стекле расплылось мутное пятно от моего дыхания.

Ведьма и волк. Это звучало как начало какой-то безумной, трагической легенды. Две силы, которые веками стояли по разные стороны баррикад, две стихии, призванные уничтожать друг друга. Наш союз был ошибкой природы, чем-то непостижимым и пугающим. Если бы мир узнал, это стало бы ударом, от которого содрогнулись бы оба наших народа.

Я прижала ладонь к сердцу. Оно билось неровно, загнанно. Как долго я смогу скрывать свою суть? Я люблю его, и эта любовь была моим самым сладким проклятием. Ведь чем ближе мы становились, тем больнее будет падать, когда правда раскроется.

Вряд ли у меня получится сделать это легко. Наверное, слова будут застревать в горле, а сердце — выпрыгивать из груди от каждого его вздоха. Но я знаю: я должна.

Ложь — это медленно действующий яд, который разъест всё то светлое и чистое, что только начало между нами зарождаться. Наши отношения не могут строиться на руинах тайн. Я хочу, чтобы он полюбил меня, а не тот призрачный образ, который я так искусно создала.

Я должна рассказать ему всё. Даже если после этого он решит, что мне нет места в его жизни. Лучше сгореть в правде, чем вечно мерзнуть в тени обмана.

Я снова посмотрела на чистое, равнодушное небо. Где-то там он сейчас сражается или просто скачет вперед, не зная, что здесь, в тишине дома, я уже начала свою самую главную битву — битву за честность перед самой собой и перед ним.

— Не переживай так, Мишель, шепнула Делия, хитро прищурившись и склонив голову набок.

— Вот увидишь, всё уладится. Он поймет, все поймет.

Я слабо улыбнулась, хочется в это верить, хочется надеяться на все хорошее.

Вальтер

Мысли разъедали меня изнутри, пока мы затаились в густой, пахнущей сыростью и прелой листвой засаде. Я смотрел вперед, туда, где тропа ныряла в серый туман, но перед глазами стояла только она. Ее лицо, которое я считал своим спасением, теперь казалось мне искусно вырезанной маской.

Ее фальшивая улыбка, ее трепет, от которого у меня перехватывало дыхание.Я горько, почти неслышно усмехнулся. Каждое воспоминание теперь отзывалось острой, режущей болью в груди. Как же ловко она водила меня за нос! Врала мне в лицо, врала всей деревне, играя роль невинной овечки среди волков. А я повелся, как мальчишка.

Я тяжело вздохнул, качая головой. Сердце ныло — тупо, надсадно, словно по нему прошлись каленым железом. А внутри, в самых темных глубинах моего существа, бесновался волк.

Он не просто метался — он выл без звука, скреб когтями изнанку моих ребер, порываясь наружу. В нем кипела странная смесь ярости и чего-то еще, чего я не мог — или боялся — осознать.

Как же я ошибся. Как же слеп я был в своем желании.

— Готовы? — мой голос прозвучал хрипло. Я обернулся к парням.

Мои ребята кивнули. В их глазах застыла холодная решимость. Мы замерли, сливаясь с тенями деревьев. Когда из-за бугра показались первые всадники.

Ведуны. Черная магия, текущая в их жилах. От одного их присутствия воздух казался липким и затхлым. Те, кто мучил наших женщин, кто лишал детей сна и будущего, кто проливал невинную кровь ради клочка проклятой земли. Именно из-за этой нечисти я принял бремя власти, поклявшись защищать свой народ до последнего вздоха.

Я сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Сейчас мне нужно было убивать. Нужно было выплеснуть всю ту ярость и разочарование, что клокотали внутри, на тех, кто действительно этого заслуживал.

Но даже в пылу предстоящего сражения я знал: самая тяжелая битва ждет меня не здесь, а дома, когда мне придется снова взглянуть в глаза той, что разбила мою веру в правду.

— К бою! рык вырвался из моей груди прежде. В нем не осталось ничего человеческого — только первобытная жажда крови и клокочущая ярость.

Я повел свое войско на них. Ведуны не ожидали удара: их уверенность в собственной хитрости обернулась против них самих.

Пленники, которых мы раскололи, не соврали — эти твари действительно ждали нас, надеясь на легкую добычу, на удар в спину.

Я не смотрел в их лица. Для меня они перестали быть живыми существами — лишь кусками плоти, которые нужно было вырезать, искоренить.

Мой меч двигался с пугающей, механической точностью. Холодный расчет воина боролся с пожаром, бушевавшим в груди.

Я злился. Я горел. Гнев на нее был настолько осязаемым, что казалось, будто от моей кожи исходит пар. Я чувствовал себя паршиво, униженно.

Меня провела ведьма. Как я мог это допустить? Как позволил ее хрупким пальцам перебирать струны моей души?

«Это магия», — шептал я себе, вонзая сталь в очередного врага.

— «Это всё их проклятые ведьминские штучки». Мне было легче верить в колдовство, чем признать, что я добровольно открыл ей сердце. Она влезла мне в голову, выпила мои мысли, выкрала секреты, которые я хранил.

И теперь ее отец наверняка знает каждый мой следующий шаг. Он на шаг впереди, потому что его дочь оказалась подле меня в нужный момент.

Я горько усмехнулся, чувствуя, как брызги чужой крови обжигают лицо. Внутри всё переворачивалось от одной мысли о том, чья кровь течет в её жилах. И вместе с этой ненавистью пришла другая, более глубокая боль.

Я предал память своей истинной. Я должен был лелеять воспоминания о ней, хранить верность той чистой связи, что у нас была. А вместо этого я впустил в свои мысли врага.

Сжал челюсти до хруста, когда мимо виска пронесся сгусток черной магии, пахнущий гнилью. Воздух вокруг задрожал от низкого гула заклинаний, но мой гнев был сильнее любого проклятия.

Я увернулся от очередной атаки, чувствуя, как волк внутри меня окончательно берет верх. Если она хотела войны — она ее получит. Но сначала я выжгу эту нечисть с лица земли.

Когда последний стон затих, и лес вновь окутала тягучая, тяжелая тишина, я медленно вытер окровавленное лезвие куском ветоши. Движения были механическими, выверенными, но рука едва заметно дрожала — не от усталости, а от того, что я до сих пор не могу прийти в себя.

— Осмотрите всё. Проверьте сумки, соберите мечи, клинки. Ничего не оставлять, приказал войску.

Парни молча разошлись, их тени скользили между мертвых тел. Я же направился к одному из ведунов, который лежал чуть поодаль, вцепившись в свою походную сумку даже в момент смерти. Грубо отпихнув его руку, я рванул ее.

Внутри — карты. Я развернул одну и почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Наши точки, наши тайные тропы, места дневок, всё было отмечено точными, уверенными штрихами. Я выругался сквозь зубы, сминая пергамент. Они знали о нас почти всё.

Но на самом дне нашелся сложенный вчетверо листок. Письмо. Едва я увидел имя — Бирон — внутри всё сжалось в ледяной ком. Строчки расплывались перед глазами, но одно имя горело на бумаге, точно клеймо.

«Верховная ждет вестей о Мишель. Не затягивайте, действуйте быстро. Узнайте всё и сразу доложите. Она должна быть близко. »

Я зажмурился так сильно, голову закружилась. Пальцы сами собой сжались, превращая письмо в жалкий комок бумаги. Короткий, рваный выдох вырвался из груди. Значит, не врали. Значит, каждое слово тех пленных было горькой правдой.

Как она посмотрит на меня, когда я вернусь? Снова нацепит эту маску невинности? Снова окружит меня своим теплом, которое я, как последний дурак, принял за искренность?

Меня буквально выворачивало от мысли, что она снова будет ластиться, заглядывать в глаза, пытаясь выведать подробности боя, чтобы передать их своим хозяевам.

Каждое ее прикосновение теперь казалось мне прикосновением змеи. Каждое нежное слово — ядом. Мое сердце, которое я так неосторожно приоткрыл, теперь кровоточило.