Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая тяжелым гулом в ушах.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту становится горько. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, я двинулся на звук. Мои шаги, тяжелые и решительные, теперь казались мне самому слишком громкими в этой болезненной тишине.

Я толкнул дверь в ее спальню. Осторожно, почти неслышно, и замер на пороге, пораженный увиденным.

Мишель лежала на кровати, и в этот миг она казалась совсем маленькой и беззащитной.

Ее кожа стала пугающе бледной, а вокруг глаз залегли глубокие тени. Темные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь разметались по подушке спутанным шелком. Ладони ее бессильно покоились на животе, судорожно сжимая край одеяла.

Воздух в комнате был пропитан тяжелым, густым запахом сушеных трав — полыни, зверобоя.

На тумбочке у кровати громоздились склянки, мази и ковш с водой, а рядом лежали окровавленные бинты. Этот вид крови — ее крови — ударил по моим чувствам сильнее, чем любой клинок.

— Бабушка поможешь перевязать? — она не открывала глаз, ее ресницы мелко дрожали.

— Рана вновь кровит. Карен говорила, что так и будет,надо больше времени, чтобы прошло.

Ее слова эхом отозвались в моей голове. Брови взметнулись вверх, а внутри всё похолодело.

Ярость, которая гнала меня сюда, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Значит, вот почему ее не было. Пока я бесился, сгорая от собственной гордыни и злости, она медленно угасала здесь, борясь с раной, которую получила во время боя. Вот почему она не выходила на улицу.

Мой внутренний зверь, еще мгновение назад готовый рвать и метать, жалобно скулил, поджимая хвост. Глядя на ее вздрагивающие губы, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Сжал кулаки, зажмурившись. Странное чувство, такое странное чувство внутри.

— Значит, вот почему у тебя было такое состояние — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить.

Из самой глубины груди вырвался низкий, утробный рык. Я не хотел рычать на неё, но зверь внутри меня бесновался, не в силах вынести собственной слепоты.

Мишель вздрогнула всем телом. Её глаза — огромные, полные лихорадочного блеска — резко распахнулись. В них отразился первобытный страх, смешанный с чистейшим изумлением. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и я видел, как мелко дрожат её бледные губы, как зрачки хаотично бегают по моему лицу, пытаясь разгадать мои намерения.

Она сделала слабую попытку приподняться, опираясь на локти, но я видел, каких усилий ей это стоит. Каждый сантиметр её движения отдавался во мне глухой болью. Я не дал ей шанса скрыться или отвернуться.

Память услужливым вихрем пронесла перед глазами сцены недавней битвы. Я ведь видел! Видел, что она ведет себя странно. Заметил, как она тяжело переставляла ноги, как предательски дрожали её пальцы, сжимая оружие, как она шаталась.

Но я решил, что это просто страх. Я презирал её за эту мнимую трусость, считал слабой девчонкой, которая не вынесла запаха крови.

А она истекала этой самой кровью, но продолжала идти. Она не сдалась, не упала, не попросила о помощи. Она несла свою боль в одиночку, пока я поливал её презрением.

Мишель с трудом сглотнула, её рука дрогнула, когда она попыталась убрать прилипшую к влажному лбу прядь волос за ухо. Я стоял и смотрел на неё — такую растерянную, такую пугающе хрупкую. Её крошечные кулачки впились в одеяло, она натянула его выше, почти до самого подбородка, словно эта тонкая ткань могла защитить её от моего взора, от того, что я увижу.

Не спрашивая разрешения, я прошел вглубь комнаты. Каждый мой шаг заставлял половицы скрипеть. Я осматривался, и моё сердце сжималось от странного чувства, похожего на нежность, которую я так долго гнал от себя.

Маленькая, уютная спальня. На стенах висели картины — наброски, полные жизни и какой-то тихой грусти. На столе в вазе стояли цветы, их головки уже начали склоняться к столу. И книги, их было так много. Стопки на полу, на полках, на столе.

Я подошел к её столу, осторожно коснувшись пальцами корешка одной из книг.

Мне вдруг отчаянно, до боли в висках, захотелось узнать, о чем она думает, когда остается одна. Чем живет эта «ледяная» особа, когда снимает свою маску безразличия?

Мишель

Я смотрела на Вальтера, и внутри всё сжималось от невыносимого, жгучего стыда. Он видел. Теперь он видел всё: и мою немощь, и эти окровавленные бинты, и то, как жалко я выгляжу, распластанная на постели. Моя маска ледяного безразличия, которую я так тщательно выстраивала годами, рухнула.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Опираясь на дрожащие локти, я сделала усилие, чтобы приподняться. Каждое движение отзывалось острой, пульсирующей болью в боку, но позволить себе лежать перед ним бревном я не могла. Его глаза они не просто смотрели, они пылали темным огнем, от которого по коже бежали мурашки.

«Зачем ты здесь? Что ты забыл в моем доме?» — кричало всё моё существо, но губы лишь беззвучно разомкнулись.

Какая же я была дура! Как я могла так беспечно отозваться, не проверив, кто вошел?

Я была уверена, что это бабушка. Делия с Эдгаром — они ушли совсем недавно, и я ждала их возвращения, но никак не его. Вальтер был последним человеком на земле, которого я хотела бы видеть в своей спальне в такой момент.

Я из последних сил вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе хотя бы тень былой гордости.

Но Вальтер, кажется, даже не заметил моего сопротивления. Он вел себя так, будто этот дом принадлежал ему по праву сильного. Не спрашивая разрешения, он пересек комнату, и его тяжелая, властная аура заполнила всё пространство, вытесняя кислород.

Невоспитанный, наглый волк!

Я кожей чувствовала, насколько неуместно он здесь смотрится. Огромный, пахнущий лесом, битвой и опасностью, он замер посреди моей девичьей обители. На мне была лишь тонкая ночная рубашка, которая сейчас казалась почти прозрачной под его возможным взглядом. Я судорожно, до белизны в костяшках, сжала края одеяла, натягивая его выше, пытаясь спрятать не только рану, но и свою беззащитность.

А он он даже не смутился. Вальтер подошел к моему столу, к моему самому сокровенному уголку. Я смотрела на его широкую, обтянутую темной тканью спину, которая почти полностью закрывала мне обзор на мои же вещи. Мои книги, мои наброски, мои засушенные цветы — всё это теперь было под его властью.

Мое сердце колотилось о ребра, как безумное, и я боюсь: того, что он останется и увидит меня такой слабой.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была почти осязаемой. Она давила на плечи, забивалась в легкие, мешая дышать. Я слышала только прерывистый стук собственного сердца и тяжелое, мерное дыхание Вальтера.

Это безмолвие угнетало. Каждая секунда его молчания казалась мне изощренной пыткой, способом показать, кто здесь хозяин положения.

Он медленно, с каким-то ленивым изяществом хищника, вытянул одну из книг с полки. Мои глаза расширились, когда я узнала обложку. Это был старый фолиант, сборник легенд и преданий о «оборотнях», который я читала , пытаясь понять мир, в котором мне суждено было жить.

— Удивлён, что ты читаешь детские книжки, его голос прозвучал низко, с явной издевкой. Он развернул книгу ко мне, и я увидела на пожелтевшей странице грубоватую иллюстрацию волка под полной луной.

Я скривилась.

— Что вам нужно? — мой голос подвел меня. Он был хриплым, надтреснутым.

— Вы не за этим сюда пришли.

Я непроизвольно коснулась пальцами горла. Кожа под ними горела, а внутри всё пересохло так. Каждое слово давалось с трудом.

Вальтер медленно повернулся. Его лицо застыло, превратившись в суровую маску, а в глазах зажегся холодный, расчетливый блеск.

— Ты не ответила на вопрос, чеканя каждое слово, произнес он. Его тон был настолько жестким, что я почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод.