Но рядом с Вальтером мой рассудок давал сбои. Каждая клеточка моего тела кричала о самообороне. При виде этого волка во мне просыпалось необъяснимое, дикое желание дать отпор, выставить колючки, казаться сильнее, чем я есть на самом деле. Я отчаянно хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на досадную помеху или забавную игрушку. Я хотела, чтобы он считался со мной.

— Мне кажется, мы уже достаточно узнали друг друга, произнесла я, стараясь придать голосу твердость.

Я взяла кусочек хлеба. Мои пальцы начали нервно крошить его, превращая мягкий мякиш в мелкую пыль. Это бессмысленное занятие не укрылось от проницательного взгляда Вальтера.

Он хмыкнул — короткий, гортанный звук, в котором слышалось насмешка. Мой взгляд невольно соскользнул ниже, к его поясу, где в но добротных ножнах покоился тяжелый меч. Напоминание о том, кто он и на что способен, заставило сердце пропустить удар.

— А мне кажется, что нет, парировал Вальтер.

Я выпрямилась, буквально заставляя себя не сгибаться под его грозным, тяжелым взглядом, который, казалось, имел физический вес.

— Я хочу устроить праздник в честь моего прибытия в эти земли, — продолжил он, и в его глазах заплясали опасные искорки.

— Собственно, поэтому я и пожаловал к вам лично. Чтобы пригласить тебя и не гневать твою милость своим отсутствием.

Он явно поддевал меня, издеваясь над моей недавней вспышкой гнева. Его слова были пропитаны иронией, но в глубине голоса чувствовалась сталь.

— Праздник? Зачем? — вырвалось у меня. Мысль о шумном гулянье, где мне придется снова быть под его прицелом, пугала.

Вальтер медленно положил свои руки на стол. Это было простое движение, но я невольно засмотрелась на них, забыв о хлебных крошках.

Его ладони были огромными, сильными, с широкими костяшками. Кожа — грубая, с отметинами старых шрамов. Потертые, мозолистые пальцы воина, привыкшие к рукояти меча.

Я снова сглотнула, чувствуя странный жар в горле. В этих руках была сосредоточена мощь, способная как разрушать, так и защищать. И осознание этого вызывало во мне гремучую смесь страха и запретного любопытства.

Вальтер

Как я и предполагал, гостеприимством здесь и не пахнет. Каждое её движение, каждый холодный взгляд — она воздвигла вокруг себя эту невидимую ледяную стену.

Я коротко усмехнулся, глядя, как её тонкие, подрагивающие пальцы задумчиво ломают кусок хлеба. Она делает вид, что не волнуется ,но от меня этого не скроешь.

Внутри меня бушует пожар, и мне стоило неимоверных, почти нечеловеческих усилий сдерживать этот гнев. Он кипел в жилах, направленный только на неё — на эту женщину.

Я твержу себе, что это яростное пламя утихнет лишь тогда, когда я покину это место, оставив её позади.

Но стоило мне об этом подумать, как мой волк внутри странно, почти жалобно заскулил. Этот звук отозвался во всем теле глухой болью, сбивая с толку. Почему зверь противится? Почему он не хочет уходить?

Я подавил этот внутренний порыв и заговорил, позволяя своему голосу звучать низко и властно, заполняя собой всё пространство комнаты:

— Люди устали от страха. Я вижу это в их глазах.

Я сделал паузу, ловя её взгляд и не давая ей шанса отвернуться.

— Я хочу, чтобы они расслабились. Чтобы поняли: старые правила больше не действуют. Теперь им точно нечего бояться, я произнес это с тяжелым нажимом, буквально вбивая слова в её сознание.

— Потому что теперь здесь я.

Я вижу, как её растерянные голубые глаза, похожие на два замерзших озера, лихорадочно пробежались по моему лицу. Она судорожно сглотнула, выпрямилась, а подбородок взлетел вверх.

До сих пор пытается бороться. До сих пор не склонилась перед моей волей.

Я снова оскалился, чувствуя, как костяшки пальцев белеют от того, с какой силой я сжал кулаки.

Эта женщина была настоящей пыткой — опасной, невыносимо упрямой.

За свою жизнь я повидал немало врагов. Их лица сливались в одну бесконечную череду оскаленных пастей и блестящих клинков.

Каждый из них жаждал моей смерти, мечтал увидеть, как моя кровь окропит землю, и никто из них этого не скрывал.

Они бросали мне вызов, ослепленные жаждой власти, надеясь свергнуть меня и занять мое место. Но у всех у них кишка была тонка.

Я не проигрываю. Никогда. Это слово просто не существует для меня. Мой внутренний волк — это древняя, хищная мощь, зверь, чей рык заставляет содрогаться сами горы.

Моя аура — тяжелая, удушающая, как грозовое небо перед бурей — подавляет даже самых сильных Альф, заставляя их поджимать хвосты и опускать глаза.

Но Мишель.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.

Эта девчонка была единственной, кто умудрялся пробиться сквозь мою броню. Она заставляла кровь в моих жилах не просто течь, а закипать, превращаясь в раскаленную лаву.

Каждое её слово, каждый жест вызывали во мне бурю — ядовитую смесь слепой ярости и болезненного раздражения, от которого чесались клыки.

— Они уже видели вашу силу, вырвалось у неё, и в этом голосе снова зазвучал этот проклятый лед, этот протест, который я мечтал выжечь.

Я скривился, чувствуя, как по лицу пробегает судорога. Мои пальцы впились в край стола так, что дерево жалобно треснуло.

Я вижу боковым зрением, как лицо Делии стало мертвенно-бледным, почти прозрачным.

Бедная бабушка, она буквально физически съежилась, пытаясь своим безмолвным ужасом утихомирить внучку.

Она понимает, на каком краю они обе стоят, видит, как Мишель сама, шаг за шагом, лезет на рожон, собственноручно выкапывая себе могилу этим своим упрямством.

— Увидят еще больше, прорычал я.

Я подался вперед, облокачиваясь об стол. В комнате стало невыносимо тесно от моей ярости.

— Я свое предложение озвучил, Мишель. И давай проясним одну деталь: это не просьба.

Это мой прямой приказ. И ты не сможешь его ослушаться — ни сегодня, ни когда-либо еще. Твоя воля принадлежит мне, как и всё в этой деревне.

Я смотрю в её глаза, ожидая увидеть там страх, который испытывали все остальные, но находил лишь этот невыносимый, обжигающий огонь непокорности. И это сводило меня с ума.

Я подался еще ближе, так что между нами не осталось даже призрачного пространства. Воздух вокруг зазвенел от напряжения, став густым и тяжелым, словно перед самым эпицентром шторма.

Каждое мое слово падало между нами тяжелым свинцом, не оставляя места для маневра.

— И пришел я, чтобы предупредить тебя, мой голос опустился до едва слышимого, вибрирующего рыка, который резонировал прямо у нее в груди.

— Никакие твои отмазки, никакие оговорки не изменят моего решения. Я не из тех, кто сворачивает с пути, Мишель. Пора бы тебе это уяснить своим упрямым девичьим умом.

Я замолчал на мгновение, наслаждаясь тем, как она замерла под моим взглядом. Мое превосходство было абсолютным, и я чувствовал его каждой клеточкой своего тела.

— Подумай сама, я чуть склонил голову набок, и прядь моих темных волос упала на лоб, но я не отвел глаз.

— Я проявил к тебе высшую степень уважения, придя сюда и сказав всё в лицо. Хотя мог бы просто наплевать на твои чувства и сделать всё по-своему. Тогда бы ты была в еще большем гневе, верно?

Я вижу, как ее грудь начала судорожно вздыматься. Она задышала часто, рвано.

— Вы сами сказали, что уже всё решили, ее голос дрогнул, но она отчаянно пыталась сохранить остатки достоинства. — В любом случае мое разрешение ничего бы не дало.

Я не выдержал и зловеще усмехнулся. Мои глаза, уверен, сейчас вспыхнули темным, опасным золотом.

— Не дало бы, подтвердил я, смакуя каждое слово.

— Потому что власть здесь — это я. Смирись с этим, Мишель, пока я нахожусь в этих стенах. Твое сопротивление лишь забавляет меня, но не обманывайся: оно ничего не меняет.