«Зачем? Зачем он так рискует?!» — кричал мой внутренний голос, пока я смотрела, как он уверенно тренирует своих воинов, даже не поморщившись.

Вчера я видела его слабость. Я видела кровь, пропитавшую ткань, слышала его прерывистое дыхание, когда жизнь, казалось, висела на волоске. А сегодня он ведет себя так, словно раны — это лишь досадная царапина.

Почему этот мужчина позволяет себе пренебрегать собственной жизнью?

Он твердил мне об осторожности, он смотрел на меня с той странной, тяжелой заботой, от которой по коже бежали мурашки. Он требовал, чтобы я спасалась. А сам?

Я стояла, оцепенев, и не могла отвести взгляда от его широко расправленных плеч. Моё сердце билось о ребра, — в нем жили одновременно и яростная злость на его безрассудство, и пугающее, неосознанное преклонение перед этой сокрушительной, дикой силой.

Аглая что-то кричала мне вдогонку, но её голос тонул в шуме моей собственной крови, пульсирующей в ушах. Он ослушался.

Я замерла, оказавшись в нескольких шагах от него. Глаза Вальтера были грозными, почти нечеловеческими. Он не давал своим людям ни секунды передышки, гнал их, заставляя превосходить пределы своих возможностей.

— Слабаки! — снова выкрикнул он, и в этом слове было столько презрения, что я невольно поежилась.

— Усерднее! Сильнее! Быстрее!

Одним резким, хищным движением он сам упал на землю и присоединился к ним.

Весь воздух в моих легких испарился. Его движения были идеальными, слаженными. Каждая мышца на его спине перекатывалась под кожей. В этот момент слово сталь обрело для меня физическое воплощение. Он был несокрушим. В нем было столько мужества и грубой, неоспоримой силы.

Я заметила, как девушки из соседних домов, прикрывая рты ладошками, пожирали его глазами. Они обсуждали его, их взгляды были полны вожделения и желания.Они смотрели на него — открыто, жадно, бесстыдно.

В моей груди, против моей воли, где-то под сердцем, шевельнулось странное, горькое и острое чувство. Которое понять я не могла, как бы не пыталась. Мне не понравилось, что они так в открытую смотрят на него.

Вальтер же, казалось, вовсе не замечал этого внимания, или, что еще хуже, принимал его как должное, оставаясь холодным и недосягаемым.

Он резко вскочил, ничуть не запыхавшись.

Шепот жителей за моей спиной сливался в гул. Я поймала себя на том, что действительно не дышу. Грудь сдавило, а в горле пересохло так, что любая попытка сглотнуть причиняла почти физическую боль.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд, завороженная этим смертельным танцем.

Его воины — огромные, закаленные в боях мужчины — нападали на него один за другим, а иногда и по двое. Сталь звенела так пронзительно, что становилось не по себе.

Но Вальтера это не смущало. Напротив, каждый новый выпад противника только разжигал в нем дикое, хищное пламя. Он не просто защищался — он атаковал в ответ с такой яростью и точностью.

От его разгоряченного тела на прохладном утреннем воздухе поднимался едва заметный пар. Капли пота стекали по рельефным мышцам спины, огибая старые шрамы, и я чувствовала, как по моей коже пробегает жар, приливший к лицу.

И вдруг всё замерло. Время словно замедлилось, когда он, отразив очередной удар, резко обернулся. Его взгляд вонзился в мой.

В этот миг я окончательно перестала дышать. Его глаза, в них не было просто ярости или триумфа.

Это была настоящая пурга, ледяной шторм, который мгновенно подхватил меня и затянул в самый центр своего безумия.

В этом взгляде было обещание опасности и чего-то еще, чего я не могла понять.

Я до боли сжала ладони, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. С огромным трудом, буквально вырывая себя из этой магической ловушки, я опустила голову, прячась за каскадом своих волос. Сердце колотилось в ребра.

«Уйти! Нужно уйти как можно быстрее!»— истошно кричал внутренний голос, взывая к остаткам здравого смысла. Но ноги оставались неподвижными. Я продолжала стоять на месте, пригвожденная к этой сырой земле его присутствием.

Его взгляд был подобен раскаленному клейму. Вальтер не просто смотрел — он бесцеремонно вскрывал мою душу, заставляя задыхаться от этой пугающей, почти осязаемой близости на виду у всех. В его глазах не было ни тени смущения, лишь первобытная, торжествующая прямота. Так не смотрят на случайную знакомую или простую крестьянку. В этом взгляде было нечто темное, властное, что-то такое, от чего внутри всё переворачивалось.

Воздух вокруг внезапно стал густым и вязким. Мне стало невыносимо душно, но он не отступил ни на шаг. Напротив, он медленно выпрямился, намеренно демонстрируя свою сокрушительную мощь, расправляя плечи. Он стоял там, израненный, но непобежденный, и это его демонстративное превосходство выбивало почву у меня из-под ног.

Зачем он это делает? Зачем мучает меня этим вниманием? Я судорожно пыталась найти ответы, но сознание отказывалось служить. В голове пульсировала лишь одна горькая мысль: у такого мужчины, как он, наверняка есть — или обязательно будет — «истинная». Величественная, гордая, под стать его силе. Я не имела права отвечать на этот взгляд, не имела права даже на мгновение представить себя рядом с ним.

Поняв, как жалко и глупо я выгляжу, застыв под его взором, я резко опустила голову. Щеки пылали так, ладони стали влажными, а сердце оно билось так гулко и неритмично, что мне казалось, этот грохот слышен каждому. Я обняла себя за плечи, пытаясь защититься, сжаться, стать невидимой, но его взгляд продолжал жечь меня даже сквозь опущенные веки. Я буквально кожей чувствовала его присутствие.

Это было безумие. Никто и никогда не имел надо мной такой власти. Я зажмурилась, стараясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие.

— Мишель, всё в порядке? — голос Аглаи прозвучал рядом. Её теплая рука коснулась моего плеча, возвращая в реальность.

Я едва заметно кивнула, не поднимая головы, и выдавила из себя подобие улыбки, которая больше походила на гримасу боли.

— Да идем. Пора домой, выдохнула я, почти срываясь на бег.

Я развернулась, мечтая только об одном — скрыться, исчезнуть, спрятаться в тени деревьев, чтобы он больше не мог меня видеть. Но не успела я сделать и трех шагов, как тишину разорвал его голос.

— Мишель. Нужно поговорить.

Я остолбенела. Его голос — хриплый, низкий, вибрирующий какой-то опасной нежностью и сталью одновременно — прошил меня насквозь. Эта внезапная хрипота в его интонации заставила мои колени подогнуться. Это был не просто призыв, это был приказ, от которого невозможно было уклониться.

Вальтер

Со мной творилось что-то пугающее, что-то, чему у меня не было названия. Я смотрел на эту женщину, и мой взгляд, обычно холодный и расчетливый, теперь предательски не слушался меня. Он приклеился к ней, впитался в ее тонкий силуэт, и я, привыкший к дисциплине, не мог заставить себя просто отвернуться. Это бесило, это выводило из себя, но магия её присутствия была сильнее моей воли.

Вся прошлая ночь превратилась в сплошную пытку. Я ворочался на жесткой постели, но сон не шел. Перед глазами стояла она. Та Мишель, которую я увидел на кухне — без её вечной ледяной брони, без этого колючего, высокомерного взгляда, которым она обычно отгораживалась от мира. Вчера она была настоящей. Хрупкой, живой, дышащей. В ней промелькнуло что-то такое, от чего мое очерствевшее нутро сжалось в тугой узел.

Я сглотнул вязкую слюну и раздраженно сплюнул в пыль под ногами. Утром я ушел из дома едва забрезжил рассвет. Я не мог больше находиться с ней под одной крышей, чувствовать её через тонкую перегородку стены.

Казалось, я слышал, как она переворачивается во сне, как мерно вздымается её грудь, и это обжигало меня изнутри. Мне нужно было пространство, холодный воздух и тяжелая работа, чтобы вытравить из памяти её колдовские глаза и тот странный трепет, который она во мне пробуждала.

Я устроил эту тренировку, чтобы довести тело до изнеможения, чтобы боль в ране заглушила мысли о ней. Но судьба словно издевалась: «ледышка» оказалась здесь. И теперь она смотрела на меня, не отрываясь, а я превратился в мальчишку, которому жизненно важно было показать себя.