— Со мной всё хорошо, дедушка, правда. Я в порядке, голос мой звучал тише, чем хотелось бы.

— Поэтому у тебя огромные круги под глазами, а сама ты еле ногами передвигаешь? — раздался рокот Вальтера.

Я вздрогнула и резко обернулась. Он стоял, скрестив мощные руки на груди, и его глаза буквально горели темным, первобытным огнем.

В этом взгляде была такая неистовая смесь злости и чего-то похожего на заботу, что я невольно смутилась. Щеки вспыхнули, вопреки общей бледности.

— Я не за этим сюда пришла, я вскинула подбородок, стараясь звучать твердо, и отошла к окну.

— Не для того, чтобы меня отчитывали, как провинившегося щенка.

Я обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять внутренний озноб.

— Ну, ты явно на это нарываетшься, его голос стал тише, глубже, и от этой вибрации у меня внутри всё перевернулось.

Боже, почему я так реагирую на каждое его слово? Почему его голос вызывает в моем теле такую бурю? Мы ведь чужие люди.

— Рассказывайте, я обернулась к ним всем, и в моих глазах, должно быть, отразилась вся та боль и решимость, что я копила в себе.

— Что за пленник? Что за набеги? И что вы собираетесь делать с Бироном?

Вальтер

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает глухое, необоснованное раздражение. Она едва держалась на ногах — я видел это по тому, как мелко дрожали её колени, как побелели костяшки пальцев, которыми она вцепилась в собственные плечи. Но этот упрямый взгляд, эта девчонка готова была упасть в обморок, лишь бы не признать свою слабость.

Почему меня это так задевает? Мне должно быть плевать. Но мысль о том, что она, едва придя в себя, притащилась сюда, заставляла мою кровь бурлить. Это было не просто упрямство, это было какое-то запредельное безрассудство, которое выводило меня из равновесия.

Медленно прошел к столу и сел на самый край, не сводя с неё тяжелого, исподлобья, взгляда. Кабинет заполнился тишиной, в которой отчетливо слышалось её прерывистое дыхание.

— Подслушивала? — спросил я, прищурившись. Голос прозвучал тише, чем обычно, но в нем явственно проступила опасная сталь.

Мишель вздрогнула. Её пальцы еще сильнее впились в ткань платья. Я медленно, намеренно проходил взглядом по её лицу: болезненная бледность, прозрачная кожа, сквозь которую виднелись тонкие голубые жилки. Но глаза, в них всё еще теплился тот самый ледяной костер.

Я перехватил насмешливый взгляд Майка. Тот едва сдерживал ухмылку, явно наслаждаясь зрелищем моего выхода из себя. Эдгар же, напротив, замер, и в его глазах плескалась такая неприкрытая боль за внучку, что мне на мгновение стало тошно.

Мишель резко вскинула голову. На её лбу пролегла складка, а губы, всё еще подернутые синевой, плотно сжались. В её глазах не было прежнего блеска, только мутная дымка боли, которую она так отчаянно пыталась скрыть.

— Даже если и подслушивала, её голос качнулся, но она тут же выровняла его, — я имею право знать. Это моя деревня.

Я издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья.

— И тебе совсем не стыдно, ледышка? Подслушивать разговоры своего главы, я подался чуть вперед.

— Ты хоть понимаешь, что в моем подчинении за такое можно поплатиться?

Я видел, как она еле сдерживается, как каждый вдох дается ей с трудом. Она стояла там, у окна, бледная тень самой себя, но в ней было столько неуместной, вызывающей гордости, что мне до зуда в кулаках захотелось подойти и просто усадить её в кресло. Силой. Чтобы она перестала мучить себя — и меня этим зрелищем.

– Вы бы уже давно наказали меня, но теряете время на пустые разговоры, услышал от нее.

— Ты едва стоишь на ногах, Мишель, мой голос опустился до едва слышного рычания.

— Твоя упрямость сейчас выглядит жалко. Зачем ты это делаешь? Перед кем красуешься?

Я ждал, что она сломается, что опустит взгляд, но она продолжала смотреть — прямо в мою душу, не догадываясь, что каждое её движение отзывается во мне странным, болезненным эхом.

— Я хорошо себя чувствую, бросила она, и эта ложь была такой прозрачной, что мне захотелось встряхнуть её.

— Ответьте на мои вопросы быстрее, я уйду и не буду вас тревожить.

Я шумно сглотнул, сжимая кулаки до белых костяшек. Её слова полоснули по самолюбию — «не буду тревожить».

Я прошел к своему креслу и рухнул в него, продолжая буравить её взглядом. Пальцы непроизвольно начали выбивать по тяжелой дубовой столешнице рваный, нервный ритм.

— Вы поймали кого-то, не отступала она, её голос дрожал от напряжения.

— Мне важно это знать.

— Ведун, коротко отрезал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично.

— Мы бросили его в яму, он до сих пор там гниет. Сказал немного, но всё по делу.

Я тяжело посмотрел на неё, ожидая, что она испугается упоминания пыточной ямы. Но Мишель лишь медленно, словно каждое движение стоило ей колоссальных усилий, прошла к окну. Она замерла, глядя на темнеющий лес, и в этом её хрупком силуэте на фоне огромного окна было столько одиночества, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Что он сказал? — её голос донесся до меня тихим шепотом.

Я скривился. Ни одна женщина в моем окружении никогда не совала нос в такие дела. Они прятались за спинами мужей, дрожали от каждого шороха, а эта. Она лезла в самое пекло, туда, куда матерые воины заходить опасались. Эта её ненормальная храбрость поражала и бесила одновременно.

— Верховная ищет ведьму. С силой воды. Говорят, она способна уничтожить всё на своем пути, я намеренно сделал паузу, наблюдая за её реакцией.

— Мы тоже её ищем. Эта тварь принесла нам слишком много бед, и если она объявится на моих землях, я лично сверну ей шею.

Мишель резко пошатнулась, её пальцы судорожно вцепились в подоконник, а лицо приобрело бледный оттенок. Она начала оседать, и я вскочил с места раньше, чем успел это осознать. Какая-то дикая, животная реакция — защитить, подхватить появилась у меня.

Эдгар оказался быстрее. Он подлетел к ней, поддерживая за плечи, бормоча что-то тревожное. Я же застыл на полпути, чувствуя себя идиотом.

— А где она, где она может находиться? — спросила она, не поднимая глаз. Её голос был едва слышен, надломлен.

— Не знаю. Ищем уже долго, но уверен — скоро найдем, я старался вернуть себе твердость, но внутри всё неприятно ныло.

Я подошел к столику, налил стакан воды и направился к ней. Мои шаги по деревянному полу звучали слишком громко в этой давящей тишине.

Я протянул ей стакан. Когда она потянулась за ним, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и меня словно ударило энергией — её рука была ледяной и дрожала так сильно, что вода расплескивалась на пол. Этот случайный контакт обжег меня сильнее, чем пламя, заставляя мышцы напрячься.

Она подняла на меня глаза, и то, что я там увидел, заставило мое сердце пропустить удар. Страх. Настоящий, животный, всепоглощающий ужас. Она боялась? Меня ? Или того, что я сказал? Этот взгляд глодал меня изнутри, вызывая странную, почти физическую боль.

— Насчет набегов.— я заговорил быстрее, пытаясь отвлечь её и себя.

— Бирон. Это его рук дело. Он прихвостень Верховной, цепной пес, выполняющий любые приказы. Мои земли страдают из-за его жадности и преданности этой ведьме. Но это ненадолго. Мои ребята выследят его, и тогда ему несладко придется. И не только ему, но и всем, кто стоит за его спиной.

Мишель судорожно, давясь, выпила всю воду до последней капли, словно пыталась потушить внутренний пожар.

Ледышка нахмурилась, возвращая мне пустой стакан.

— А почему они напали именно на эту деревню? — спросила она, и в её голосе, помимо слабости, прорезалась острая, почти болезненная жажда истины.

Эдгар, не выдержав её шаткого состояния, мягко, но настойчиво подвёл её к тяжелому стулу. Мишель пыталась упираться, её плечи протестующе дернулись, но силы окончательно покинули её.