Внутри меня всё выжигало каленым железом. Когда я вообще ощущал нечто подобное? Никогда. Моя жизнь была чередой холодных расчетов и пустых встреч. Женщины, что были у меня раньше, были лишь тенями, которые не оставляли следа в душе.

Но Мишель, она стала пожаром. Никто и никогда не вызывал во мне такой дикой, первобытной жажды, такого желания подчинить и одновременно защитить.

Она терялась в этом порыве, я чувствовал это по тому, как дрожали ее ресницы. Она отвечала мне — слабо, неуверенно, словно борясь с собой, но это лишь подстегивало мое безумие. Наше дыхание стало общим: рваным, горячим, оглушительно громким в этой внезапно сузившейся до нас двоих комнате.

— Вальтер нам нельзя, сорвалось с ее губ едва слышным стоном прямо в мои губы.

Но я был неумолим. Мое имя, произнесенное ее голосом, эта ее внезапная искренность и отсутствие официальных преград между нами подействовали на меня.

Я зарычал ей прямо в губы, этот звук вырвался из самой глубины груди. Мишель извивалась в моих руках, не зная, куда себя деть от этого пугающего и манящего жара, а я лишь крепче вжимал ее в себя, понимая, что теперь я ее никуда не отпущу.

Это чувство было подобно стихии — первобытное, мощное, оно накрыло меня с головой, вымывая из мыслей всё, кроме этой женщины.

Нежность. Это слово всегда казалось мне чужим, неуместным для такого, как я. Это была не просто страсть — это было сокрушительное открытие: я способен на трепет. И всё это пробудила она.

Она заставила мое сердце, которое я давно считал куском холодного камня, биться с такой силой, что ребрам становилось тесно. Она не просто вошла в мою жизнь — она ворвалась в нее, заставляя меня гореть вместе с ней.

Я изучал её медленно, почти благоговейно. Мои губы накрыли её в поцелуе, от которого мир вокруг перестал существовать. Это было безумие. Сладкое, тягучее, лишающее рассудка. В этом поцелуе было всё: и наши запреты, и ярость, и эта новорожденная, пугающая нежность. Голову сносило окончательно.

Я почувствовал, как её ноги подкосились. Она обмякла в моих руках, теряя опору под натиском чувств, которые, кажется, пугали её не меньше, чем меня.

Если бы не моя хватка, она бы просто рухнула на этот пыльный пол сарая. Я мгновенно перехватил её, крепко прижимая к себе, подхватывая под спину.

Она дрожала. Я чувствовал этот мелкий, лихорадочный трепет всем своим телом. Её дыхание — частое, прерывистое, обжигающее мою кожу — сводило с ума. Она не знала, куда деть руки, как справиться с этим штормом, бушующим внутри.

Но она отвечала. Нежно, трепетно, с какой-то надрывной искренностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я отстранился, жадно впитывая взглядом ее образ: щеки, пылающие ярким румянцем, растерянный взгляд. Мишель часто и прерывисто дышала, уткнувшись лбом в мою грудь, словно пытаясь спрятаться от того, что только что произошло между нами.

Я невольно улыбнулся и прикоснулся губами к ее макушке, вдыхая аромат ее волос. В этот момент мир вокруг перестал существовать — была только тишина сарая и ее хрупкое тело в моих руках.

Мишель замерла, ее ладони безжизненно опустились вдоль платья. Заметив, как она вздрогнула от сквозняка, я покрепче прижал ее к себе, стараясь согреть своим теплом.

— Теперь я знаю твое слабое место, знаю, как тебя смутить, прошептал я ей на самое ухо, кончиками пальцев убирая запутавшуюся прядь с ее лица.

Реакция последовала мгновенно. Она вздрогнула, и начала исступленно бить меня кулаками по груди.

— Зачем, зачем ты это сделал?! — ее голос дрожал, а в глазах, только что затуманенных страстью, теперь полыхал настоящий пожар ярости.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё напрягается. Попал. Понимаю, что проиграл эту битву, впустив ее слишком глубоко под кожу.

— Что именно? — прорычал я в ответ, ощущая, как мое собственное раздражение поднимается волной. Почему она снова возводит эти стены?

Мишель задышала еще чаще, на мгновение зажмурившись, будто пытаясь прийти в себя. Между нами искрило.

— Ты по-прежнему хочешь, чтобы я уехал? — спросил я в лоб, глядя ей прямо в глаза.

— Тебя совершенно не волнует, что у меня никого нет?

На мгновение она замялась. В ее взгляде промелькнула тень сомнения, боли, какой-то невысказанной мольбы.

Но это длилось лишь секунду. Маска ледяного безразличия и гордости вновь застыла на ее лице.

— Хочу. Уезжайте, прошипела она, и каждое слово было подобно ледяной игле.

— Я не хочу тебя видеть.

Внутри меня что-то оборвалось. Я с силой сжал челюсти, закрыв глаза, чтобы не сорваться на крик и не разнести всё вокруг. Гнев, черный и горький, затопил сознание.

— Если таково твое желание, я резко открыл глаза, и в них не осталось ни капли недавней нежности.

— Да будет так.

Разъяренный, я вышел из сарая, не оборачиваясь, чувствуя, как злость затмевает все на свете.

Мишель

Стоило тяжелой двери захлопнуться, отсекая яростный топот его сапог, как тишина в сарае обрушилась на меня удушающе. Я судорожно прижала ладонь к губам, пытаясь удержать внутри рвущийся наружу крик, и бессильно осела на сено.

Колени подогнулись, и я буквально рухнула в сухую траву. В груди клокотали надрывные, горькие рыдания. Каждая клеточка моего существа кричала о совершенной глупости.

— Дура, какая же я глупая идиотка, шептала я сквозь слезы, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я не имела права на это. Не имела права отвечать ему, не имела права позволять его рукам касаться моей кожи, а его губам — стирать мои границы.

Мои принципы, которые я выстраивала годами,рассыпались в прах от одного его взгляда.

Губы до сих пор горели от его напора, напоминая о том безумии, что вспыхнуло между нами. Тело ныло, сохранив фантомное ощущение его тяжелых, властных рук, и это осознание пугало меня больше всего. Я подставила себя. Я открыла дверь в свою душу человеку, который принесет мне только разрушение.

Не знаю, сколько я просидела в пыльной полутьме, захлебываясь собственным бессилием. Когда слезы наконец иссякли, оставив после себя лишь звенящую пустоту и резь в глазах, я поднялась. Ноги были ватными, а сердце — тяжелым.

Дождь не просто шел — он обрушивался на землю с яростью, будто вторя моему внутреннему состоянию. Холодные капли мгновенно пропитали одежду, но я не ускорила шаг. Ледяная вода, стекающая по лицу, казалась мне заслуженным наказанием.

Дойдя до дома, я едва нашла в себе силы толкнуть дверь. Стоило мне оказаться в прихожей, как я просто прислонилась лбом к прохладному дереву, закрыв глаза. Сил не осталось даже на то, чтобы сделать вдох.

— Мишель? — негромкий, встревоженный голос Делии заставил меня вздрогнуть.

Новая волна непрошеных слез обожгла веки. Я не хотела, чтобы она видела меня такой — раздавленной и жалкой.

— Где ты была? О боже, ты же промокла до нитки! Делия подскочила ко мне, ее теплые ладони легли на мои ледяные плечи.

Она заставила меня поднять голову и на мгновение замерла. Я видела, как в ее глазах понимание сменяется жалостью. Она всё поняла. По моему лицу, по моим припухшим губам и затравленному взгляду.

Я резко отвернулась, не в силах выносить этот немой допрос, и прошла в комнату. Мокрое платье, ставшее невероятно тяжелым от воды, облепило тело.

Пальцы не слушались, путаясь в пуговицах. Кое-как переодевшись в простое домашнее платье, я присела на край кровати. Тишина в комнате была давящей. Я чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд Делии, которая стояла у двери, ожидая объяснений, которые я не была готова дать.

Я сидела, уставившись в одну точку перед собой, а в груди медленно разгорался пожар, оставляя после себя лишь пепел. Сердце ныло так невыносимо, будто его сжимали тисками. Слова, которые я бросила ему в лицо там, в сарае, теперь возвращались ко мне ядовитым эхом. «Так будет правильно»— твердил мой разум, пытаясь заглушить стон души.