Внезапно я почувствовала, как его сильные руки подхватывают меня, приподнимая над подушками.

Я вздрогнула от неожиданности и инстинктивно уперлась ладонями в его широкую грудь. Сквозь тонкую ткань его рубашки я почувствовала жар его тела и мощные удары сердца.

Наши глаза встретились. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Его глаза пылали — это было уже не просто пламя гнева, это был чистый огонь. Его зрачки, всё еще расширенные, казалось, поглощали меня целиком.

Почему? Почему от этого взгляда моё сердце предательски пускается вскачь, выбивая безумный ритм в груди?

Это не страх или не только страх. Это нечто темное, тягучее и непреодолимое, что связывало нас в этой душной, пропитанной запахом крови и грозы комнате.

Вальтер

Я сглотнул, чувствуя, как тяжелый комок застрял в горле. Она дрожала — мелко, и этот трепет передавался мне, прошивая насквозь. Ее прерывистое, сбивчивое дыхание обжигало мою кожу, а маленькие ладони, упертые в мою грудь, пытались оттолкнуть.

Я притянул её к себе резче, грубее, чем следовало бы с раненым человеком. Плевать на кровь, которая уже пропитала мои пальцы и пачкала одежду. Плевать на всё. В голове стучал один вопрос: почему я всё еще здесь? Почему не бросил эту колючую, заносчивую «ледышку» на попечение лекарей и не ушел?

Я пытался убедить себя, что это просто дань уважения воину. Она сражалась бок о бок со мной, она не отступила, не закричала от страха. Она выстояла там, где сломались бы многие мужчины. Да, она заслужила это «добродушие». Так я говорил себе, но рык, рождающийся где-то глубоко в легких, твердил об обратном.

Когда ее горячее дыхание коснулось моей шеи, я до боли сцепил зубы. Зачем я рванул эту чертову рубашку? Перед глазами всё еще стоял образ ее обнаженной кожи, беззащитных изгибов груди и живота, контрастирующих с багровой раной.

Соврать самому себе, что это не ударило мне в голову, было невозможно. Кровь закипала, зверь внутри довольно щурился, чувствуя близость этой женщины.

Я молчал, прожигая ее взглядом. Видел, как она пытается спрятаться, как хочет провалиться сквозь землю, лишь бы не быть такой слабой перед моим лицом. Она ненавидела свою беспомощность, а я не мог заставить себя отпустить её.

— Не дергайся, выдохнул я, и мой голос прозвучал приглушенно.

— Я не привык бросать своих. А ты теперь — под моей ответственностью.

Ее глаза, полные смятения и невысказанной боли, заставляли моего волка выть. Я знал, что она хочет, чтобы я ушел. Но она не знает насколько я бываю упрям.

Перехватил её поудобнее, чувствуя, как моя ладонь почти полностью обхватывает её тонкую, подрагивающую талию. Это прикосновение было слишком интимным, слишком неправильным, но я не разжал пальцев. Напротив — притянул ближе, заставляя её ощутить всю тяжесть и мощь моего тела.

— Схватись за мои плечи, приказал я, и мой голос прозвучал глухо, срываясь на едва уловимый рык.

Заглянул в её глаза. Голубые, как предрассветное небо, они были затуманены болью и усталостью, но в самой глубине всё еще метались искры того самого упрямства, которое меня так бесило. И так восхищало. Она не смотрела на меня — её взгляд замер где-то на уровне моей груди, а дыхание стало частым, рваным.

— Оставьте меня, сейчас придет бабушка Делия и всё сама сделает, выдохнула она. Этот шепот был полон отчаяния и попытки сохранить последние крохи своей независимости.

Я оскалился. Гнев вперемешку с каким-то темным, тягучим азартом ударил в голову. Наклонившись к самому её уху, так близко, что почувствовал вкус её кожи, я прошептал:

— Не перечь мне, ледышка. Пока я здесь — я довожу дело до конца. Слушайся меня, если не хочешь, чтобы я потерял остатки своего терпения.

Мишель издала тихий стон боли, и этот звук полоснул меня по сердцу сильнее любого клинка.

— Грубиян— едва слышно сорвалось с её губ.

— Упрямица, парировал я, но внутри всё перевернулось, когда её ладони наконец робко, неуверенно легли на мои плечи.

Она была такой хрупкой в моих руках.

— Крепче держись. Мне нужно тебя перевязать, снова выдохнул я ей на ухо.

Я почувствовал, как по её телу пробежала волна крупной дрожи. Мурашки рассыпались по её плечам и рукам под моими пальцами. Она вздрогнула, инстинктивно вцепляясь в мою рубашку.

— Делайте уже быстрее, какой стыд, прошептала она, зажмурившись. Ее щеки пылали лихорадочным румянцем.

— Стыдного здесь ничего нет, ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя мои собственные чувства были в полном хаосе.

Я взял бинт. Каждое движение давалось мне с трудом — я старался быть максимально осторожным, но близость её обнаженного тела, запах её кожи, смешанный с металлическим ароматом крови, сводили моего зверя с ума. Я видел, что кровотечение остановилось, но рана была глубокой. Она заживет, но шрам останется как и этот момент в моей памяти.

Нахмурился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость на того, кто посмел это сделать.

— Как это случилось? — спросил я, затягивая узел бинта чуть туже, чем нужно.

Мишель скривилась, её лицо исказила гримаса боли, но она не издала ни звука. Гордость была её броней, даже когда плоть была разорвана.

— Никак, огрызнулась она, и в этом рычании снова проснулась та воительница, которую я знал.

— Еще раз спрашиваю: как это случилось? — я подался вперед, заставляя её наконец поднять на меня глаза. Мой взгляд был тяжелым, давящим.

— Подумай, прежде чем ответить.

Она судорожно сглотнула, задрожали её ресницы. Мы были слишком близко. Весь мир перестал существовать — остались только боль, бинты и это невыносимое, искрящее напряжение между нами.

Я резко сменил хват, и Мишель зажмурилась на миг, когда мои пальцы впились в её кожу еще сильнее, закрепляя её на месте. Она вздрогнула, ошеломленная этой внезапной вспышкой моей грубой силы, и из её груди вырвался короткий, сбивчивый вздох.

Я замер, почти не дыша, и впился взглядом в её глаза. Боги, они были слишком красивы — огромные, прозрачные, отражающие весь мой гнев и всё моё смятение.

— Когда вы ушли, я осталась на том месте, прошептала она, и её голос дрогнул.

— На меня напал ведун. Я не успела увернуться.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё перетягивается тугим узлом. Оскалился, и странное, неприятное, липкое чувство вины прошибло меня насквозь. Это я оставил её. Это из-за моего ухода она стала мишенью. Ярость на самого себя была куда страшнее злости на врага.

— Дальше, приказал я, и мой голос прозвучал грозно.

Мишель судорожно прикрыла глаза. Её пальцы, до этого просто лежавшие на моих плечах, теперь вцепились в ткань рубашки так сильно, что костяшки побелели. Она искала во мне опору, даже если боялась признаться в этом.

— Его магия она ударила по мне. Я отлетела, удар пришелся в живот, её шепот стал совсем тихим, едва различимым.

— А дальше я атаковала его, кинула ваш нож.

Я удивленно вскинул брови, на мгновение перестав дышать. Мой нож. Эта маленькая, раненая женщина не просто защищалась — она огрызалась, используя моё оружие. В груди шевельнулось странное чувство гордости, которое тут же захлестнула волна негодования.

— И вместо того, чтобы уйти, ты потащилась на поле боя? — я крепче обхватил её, почти вжимая в свою грудь.

Мишель ахнула от неожиданности и этой пугающей близости, её тело прижалось к моему, и я кожей почувствовал, как бешено колотится её сердце. Я продолжал обматывать бинт вокруг её талии, каждое движение было пропитано скрытой нежностью, которую я отчаянно пытался замаскировать под грубость.

— Я хотела помочь, я не могла оставаться в стороне, она упрямо вскинула подбородок, глядя на меня снизу вверх.

Я скривился, чувствуя, как внутри всё клокочет.

— Ты поступила глупо и безрассудно! Ты могла умереть там, в этой грязи! — прорычал я.

Мишель вдруг горько усмехнулась.

— Но ведь не умерла, ответила она, бросая мне вызов.