Паника, холодная и липкая, заворочалась в животе. Я должна была его оттолкнуть. Должна была напомнить ему — и себе — о реальности.

— У вас, ваша истинная наверняка ждет вас дома, выпалила я, и мой собственный голос показался мне чужим, надтреснутым.

Я произнесла это как щит, который должен был защитить мою душу от его разрушительного влияния. Я хотела, чтобы он вспомнил о долге, о крови, о той другой, что предназначена ему судьбой.

Но вместо того чтобы нахмуриться или уйти, Вальтер медленно растянул губы в дерзкой, почти хищной ухмылке.

Этот взгляд, так не смотрят мужчины, чье сердце принадлежит другой. Так не смотрят те, кто связан священными узами истинности. В его глазах не было верности «предназначенной», в них была только жажда здесь и сейчас. И эта жажда была направлена на меня.

Всё было неправильно. Каждая клеточка моего существа кричала о том, что это путь в никуда.

Он — зверь, альфа, чья жизнь расписана по канонам стаи. Я — ведьма, изгой в этом мире. Наши пути никогда не должны были пересечься, а чувства, чувства были преступлением. У них не было права на жизнь, не было силы, чтобы выжить в этой войне.

Я не могла больше выносить этой тишины и его обжигающего присутствия. Призвав всю свою внутреннюю боль и страх, я обратилась к стихии.

Небо мгновенно потяжелело. В ту же секунду на нас обрушился яростный, ледяной ливень. Потоки воды хлестали по лицу.

Не теряя ни секунды, я развернулась и бросилась прочь. Я бежала от его взгляда, от его голоса и, прежде всего, от этого предательского тепла в груди, которое отказывалось гаснуть даже под проливным дождем.

Вальтер

Дождь превратился в сплошную стену, яростно колотя по плечам, пытаясь остудить тот пожар, что разгорался в моих легких с каждым вдохом. Сквозь серую хмурую пелену я видел ледышку, которая отчаянно пыталась сбежать не от меня, а от самой себя. Её хрупкий силуэт, размытый потоками воды, казался призрачным.

Я сглотнул, чувствуя, как в груди стягивает сердце. Это жжение, оно было невыносимым и в то же время дарило давно забытое чувство жизни. Внутри меня взвыл зверь — не от ярости, а от жажды. Моя тяга к ней стала абсолютной в тот миг, когда я услышал её слова об истинности.

Её сердце свободно. Никто не имеет на неё прав. Никто не касается её мыслей.

Эта мысль отозвалась во мне постыдной, дикой радостью. Моя совесть, изъеденная годами траура и верности тени покойной истинной, болезненно огрызнулась. Я чувствовал себя предателем, оскверняющим память о прошлом.

Но глядя на убегающую Мишель, я понимал: та память — лишь пепел, холодный и мертвый. А эта женщина, она была живым огнем. Она не просто пробудила во мне жизнь, она вырвала меня из бездны, в которую я добровольно погрузился.

Её вопрос. Она хотела знать. Она ревновала, сама того не осознавая. Она думала, что меня кто-то ждет. Она искала повод, чтобы воздвигнуть между нами стену, но сама того не желая, дала мне высшее оправдание. Эта мысль заставила мои губы растянуться в хищной, торжествующей усмешке.

Я рванулся следом. Мои движения были инстинктивными, быстрыми — движениями хищника, который не намерен упускать свою добычу.

Грязь и вода летели из-под ног, дождь хлестал по лицу, но я не чувствовал холода. Я уже однажды потерял всё. Я видел, как жизнь уходит из глаз той, что была обещана мне небесами, и эта рана никогда не заживала. Но потерять Мишель? Позволить ей вот так исчезнуть в дожде, когда она только-только заставила моё сердце снова биться? Никогда.

Я настиг её за считанные секунды. Мои пальцы сомкнулись на её тонком запястье, и я резко дернул её на себя, разворачивая к себе.

— Куда ты собралась, ледышка? — мой голос сорвался на рык, который утонул в громе.

Рядом, оказался старый, заброшенный сарай. Я буквально втащил её внутрь, подальше от беснующейся бури. Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая рев дождя, и нас окружила густая, пахнущая пылью и сеном тишина, нарушаемая только нашим лихорадочным дыханием.

Мы стояли в полумраке. Вода ручьями стекала с её лица, прилипшие пряди волос облепили бледные щеки. Её одежда, ставшая второй кожей, подчеркивала каждую линию тела, заставляя мой пульс биться в висках тяжелыми молотами. Я сам промок до нитки, но внутри меня всё плавилось.

Я смотрел в её глаза — огромные, полные страха, вызова и той же боли, что терзала меня. В этой тишине сарая, под барабанную дробь капель по крыше, не осталось ничего: ни моего статуса, ни прошлого. Только двое людей, доведенных до предела своей тайной связью.

Я сжал её руку чуть сильнее, не давая отвернуться. Тепло моей ладони обожгло её холодную кожу, она вздрогнула — не от холода, а от того, что искрило между нами.

Мой взгляд скользил по ней с жадностью, которую я больше не мог — и не хотел — скрывать. Это не было просто мужское влечение, это было нечто первобытное, темное, пугающее своей силой. Ни одна женщина за всю мою жизнь, не вызывала такого оглушительного, лишающего рассудка желания.

Мишель была моим запретом, той к которой я не имел право приближаться. Но наплевав на все запреты я стою напротив нее, не давая ей пройти.

— Что вы творите?! — её голос дрогнул, в нем слышался вызов, смешанный с паникой.

Она сделала резкий шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между нами, но в тесном пространстве сарая это было невозможно.

Я сам не понимал, что творю. Мой разум твердил о благоразумии, о долге, о том, что она не для меня.

Но сердце, сердце, которое давно превратилось в камень, теперь бешено качало кровь. Она засела в моих мыслях, в моих венах, под самой кожей. Вырвать её теперь можно было только вместе с плотью.

— Мы с вами обо всем поговорили, Вальтер, она вздернула подбородок, стараясь сохранить остатки своей гордости.

Я не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся, запустив пальцы в свои насквозь мокрые волосы, откидывая их назад.

Этот жест был полон сдерживаемой агрессии и нежности одновременно. Она проследила за движением моей руки, судорожно сглотнула, предательский румянец, яркий и живой, разлился по её бледным, мокрым щекам.

— Не обо всем, я качнул головой, сокращая расстояние.

— Решила сбежать, ледышка? Просто бросить слова в лицо и скрыться в тумане?

Мишель вздрогнула. Она обхватила себя руками за плечи, сильно дрожа.

Холод заброшенного сарая и мокрая одежда наконец дали о себе знать.

Её сотрясала та же внутренняя буря, что и меня.

— Ты задала вопрос, мой голос стал тише, опаснее, –и ушла, даже не дождавшись ответа. Ты испугалась того, что можешь услышать, или того, что это окажется правдой?

Она резко отвернулась, скрывая глаза, в которых блестели не то капли дождя, не то слезы.

— Мне не нужен ваш ответ, раз я ушла! выпалила она, и эти слова ударили по моему самолюбию, разжигая внутри настоящую ярость.

Эта ярость была сладкой и горькой одновременно. Я сделал шаг вперед, почти вплотную, так что тепло моего тела начало согревать её озябшую кожу.

В воздухе между нами пахло грозой, мокрым деревом. Она могла лгать словами, могла строить из себя неприступную крепость, но её прерывистое дыхание и то, как она замерла, ожидая моего следующего движения, говорили об обратном. Она хотела этого ответа так же сильно, как я хотел его дать.

— Дайте мне пройти и все!— она вскинула голову, и в этом жесте было столько отчаянной защиты, что я невольно оскалился, зажмурившись от резкой боли где-то под ребрами.

Я открыл глаза и посмотрел прямо в ее расширенные зрачки. Пора было покончить с этой ложью, которую она строила между нами.

— У меня нет истинной. И никогда не будет, мой голос прозвучал глухо.

Она замерла. Ее дыхание прервалось на полувздохе.

— Моя истинная трагично погибла три года назад, продолжал я, и каждое слово давалось мне с трудом, вырывая куски из затянувшейся раны.

— Я даже лица ее не знал. Мы не успели встретиться.