Старый дом заскрипел в ночной тишине.

Но не так, как он привык.

Он уловил какое-то движение в оконных стеклах под занавесками.

Он выпрыгнул из кресла, врезался в кофейный столик и сломал две его ножки. Он перекатился и остановился, одновременно выхватывая пистолет.

Позади него фигура в лохмотьях ударила когтистой лапой по креслу в том месте, где только что было его горло, и разорвала обивку. Существо дернулось от досады, что промахнулось, и швырнуло стул через всю комнату, как пустую бутылку из-под виски.

Мэйфлауэр почувствовал, как в его душе разгорается мрачный гнев. Фамильяр. Это существо вошло в его дом и принесло разрушение в его жилище.

Он решил, что это будет последнее действие этого существа.

Он поднял пистолет и открыл огонь.

Пронзительный звон пуль с полыми наконечниками рассек воздух. Существо вскинуло руки, чтобы защитить лицо. Пуля попала прямо в предплечья существа и отбросила его назад, на кухню. Он врезался в обеденный стол, разбив вдребезги дюжину пустых бутылок из-под виски.

Мэйфлауэр поднялся на ноги и бросился в погоню, обнаружив, что существо пытается встать, опираясь на обломки собственных рук.

Оно посмотрело на него, и его капюшон упал, обнажив выбеленный человеческий череп.

— Пожалуйста, не делай этого — прошептал он гулким, полным боли голосом. Это были его последние слова, сказанные, когда он был человеком.

Мэйфлауэр выстрелил ему между глаз.

Череп разлетелся вдребезги, повсюду разлетелись осколки костей. Фамильяр безвольно рухнул на землю, от его тела теперь остались лишь обломки.

Мэйфлауэр несколько мгновений держал оружие на прицеле, переводя дыхание. Должно быть, именно так Питерсу удалось убить Мансграф. У замаскированного фамильяра могло быть достаточно времени, чтобы подобраться к ней поближе, прежде чем она поняла, что это было. Особенно с помощью какого-то подонка-Аудитора, который хотел стать героем.

В груди у него зазвенело, и на мгновение он подумал, что получил удар. Он зарычал и рывком раскрыл телефон.

— Что?

Из динамика донесся негромкий голос Гримсби.

— О, привет, Мэйфлауэр. Это, это я. Я знаю, ты злишься. И у тебя есть на это право. Но послушай...

— Гримсби, у меня нет времени на твои вялые извинения. Питерс просто... — у Мэйфлауэра на мгновение перехватило дыхание.

Питерсу нужна была смерть обоих свидетелей, чтобы его план сработал. Первым был Мэйфлауэр.

Вторым был Гримсби.

— Нет, послушай! — Настаивал Гримсби — Руки нет в Шкатулке для Оберегов! ‘Король Гримсби’, это не опечатка, это координаты. Это место, где мы встречаемся с королем. Неужели ты этого не понимаешь? Она спрятала его в ресторане!

— Гримсби — сказал Мэйфлауэр, стараясь сохранять спокойствие — где ты?

— В моей квартире, а что?

Он уже садился в свой джип, когда заговорил — Убирайся. Убирайся прямо сейчас.

— Что? Почему?

— Потому что я думаю, что за всем этим стоит Питерс, и он только что пытался меня убить, и я думаю, что ты следующий.

— Питерс? Спросил Гримсби, его голос стал немного отстраненным, когда он отвернулся от телефона — Ой. О, нет.

— Гримсби, просто начинай бежать — сказал он, сильнее нажимая на акселератор — Я иду...

Его прервал крик Гримсби на другом конце провода.

Гримсби застыл на месте, услышав слова Мэйфлауэра.

Именно тогда он заметил, что дверца шкафа снова открыта.

Обычно это раздражало его, но сейчас от этого инстинктивного движения по телу пробежал холодок.

Уходить. Убирайся прямо сейчас. Слова Мэйфлауэра эхом прозвучали в его ушах, но было уже слишком поздно.

Приоткрытая дверь со скрипом распахнулась настежь. Сначала внутри было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но затем он уловил отблеск когтей, похожих на лезвия.

На внутренней стороне открытой дверцы были тысячи крошечных царапин, которые складывались в кривые рисунки изуродованных фигурок, как у какого-нибудь бедного ребенка, проходящего серьезную терапию.

Между ужасными иллюстрациями грубыми глубокими царапинами были вырезаны четыре слова, повторяющиеся снова и снова.

ЭТО ТАК БОЛЬНО.

Гримсби тупо почувствовал, как телефон выпал у него из рук и упал на пол. Как долго он пролежал там в ожидании? Эта мысль напугала его почти так же сильно, как и сам телефон.

Фамильяр появился из шкафа, расправляя свои длинные уродливые конечности из искореженного металла. Его тело было покрыто рваной тканью, которая скрывала все, кроме бледного черепа, спрятанного глубоко под капюшоном.

— О — пробормотал Гримсби — О нет.

Оно резко склонило голову набок, и это было до странности похоже на человеческое движение, словно кто-то хрустнул шеей после долгого сидения в судорогах. Оно растопырило свои длинные, заостренные пальцы с почти жестокой неторопливостью. что-то подсказывало Гримсби, что оно пришло к тому же выводу, что и он сам: бежать было некуда.

Чулан располагался рядом с входной дверью, так что фамильяр преграждал ему путь к единственному выходу. На мгновение у него возникло желание разбежаться и выпрыгнуть в окно, но он знал, что, пролетев два этажа, он никогда не сможет убежать от этой штуки.

Он почувствовал, как у него подкашиваются колени, и обнаружил, что, оцепенев, пятится к стене.

С каждым шагом, который он делал назад, фамильяр делал еще один шаг вперед.

Разница была в том, что, когда он уперся спиной в стену и у него закончились шаги, фамильяр продолжал приближаться.

Наконец он остановился, его тело, казалось, изогнулось в предвкушении, и Гримсби почувствовал, как его собственный голос вырывается из горла в предвкушающем стоне первобытного страха.

Фамильяр подпрыгнул.

Гримсби закричал.

И если бы это произошло двумя днями раньше, возможно, это было бы все, что он сделал.

Но это был другой Гримсби.

Было ли это из-за того, что он так долго боялся, что привык к этому, как к плохо сидящему ботинку, или из-за того, что он действительно обрел некоторую долю безумной храбрости, сказать было трудно.

В любом случае, фамильяр подпрыгнул. Гримсби закричал. А потом он нанес ответный удар.

На полпути его крик превратился в заклинание, и он с трудом выдавил из себя:

— Свяжи!

Если бы он пытался создать новую пару связующих и применить их, у него получилось бы слишком медленно. Если бы он находился вне дома, то был бы слишком слаб. Но на этот раз он не был медлительным и не был слабым.

Он потянулся к ближайшему шнуру, который был на месте уже несколько недель.

Между его лампой и входной дверью образовалась голубая нить света. Он придал заклинанию силу, чтобы оно вышло за пределы того, для чего оно изначально предназначалось, и нить стала толщиной с его мизинец и натянулась туго.

Лампа была оторвана от пола и отброшена через всю комнату, столкнувшись с фамильяром в прыжке. Сила удара была не такой большой, на какую рассчитывал Гримсби, но в сочетании со скоростью, с которой фамильяр двигался в противоположном направлении, получился приятный хруст.

От удара лампа превратилась в неузнаваемый комок металлолома, но привычное было более прочным. Она закружилась в воздухе, сбитая с курса ударом, и свалилась в кучу. Оно бешено билось и царапалось, оставляя глубокие борозды в полах Гримсби и вырывая куски гипсокартона.

Он поморщился, стараясь не думать о своем задатке, и бросился к входной двери. Он так отвлекся, наблюдая за фамильяром и его смертоносными когтями, что зацепился ногой за свисающий шнур лампы, которую он бросил. Шнур дернулся при его шаге и обвился вокруг лодыжки, едва не сбив его с ног.

— Миндалины из жабьего камня! выругался он, хватаясь за шнур, чтобы освободиться.

Как раз в тот момент, когда он почти освободил трос, краем глаза он заметил, как что-то летит в его сторону. Он испугался, что фамильяр приготовился ко второму прыжку. Он обернулся как раз вовремя, чтобы почувствовать облегчение от того, что это не был знакомый предмет, за которым быстро последовало удивление, когда он увидел, что это его собственный кофейный столик.