Похоже, поначалу Сато своих людей сдерживал — до сих пор никто из них к Тамаки не лез, — но после слов Такахаси сорвался и Ямасита — замахал кулаками в воздухе и что-то заорал.

Чжэхи усмехнулся, но переводить не стал, а Син Хэрян покачал головой.

— Что он говорит? — спросил я.

— Упрекает в слабости. Предлагает Тамаки бросить пушку и драться по-честному.

Пэк Эён тем временем сунула Санхёну в руку носовой платок и, наклонившись, прошипела ему на ухо, что, если он еще раз откроет рот, она его прикончит. Потом повернулась к Син Хэряну:

— Это ж какой до степени надо перестать считать его человеком, чтобы орать, не обращая внимания на оружие?

Син Хэрян больше не переводил — видно, решил, что поток воплей Ямаситы не стоит того.

Но Ямасита не унимался. Чем больше он орал, тем молчаливее становились американские инженеры: сперва еще переговаривались, потом притихли. Минуты через три я не выдержал и снова попросил Син Хэряна перевести. Тот поморщился, но все же сказал:

— Кричит: «Если не хотел работать, надо было сразу сказать! А сам ведь уверял, что готов пахать! Говорил, что будешь работать изо всех сил, а через восемь месяцев начал отнекиваться? Надоело, так сразу и сказал бы! Мы тебе дали все, что хотел!» — И добавил вполголоса: — Если бы это сейчас записывалось, можно было бы смело нести жалобу в трудовую инспекцию.

Похоже, Тамаки было проще вытащить ствол и перестрелять всю свою команду, чем подать жалобу и разбираться с бюрократами.

Он ни словом не ответил на крики своих коллег — просто выстрелил в пол у них перед ногами. Ямасита мгновенно заткнулся.

— Я даже разговаривать с вами не хочу, — глухо произнес Тамаки. — Хочу, чтобы вы все сдохли как можно мучительнее.

Голос его звучал надломленно, как у человека, уставшего от постоянных издевательств; в глазах не осталось надежды.

Он посмотрел на нас — на всех, кто стоял в эвакуационном отсеке, — и сказал:

— Я хочу, чтобы вы вечно мучились на этой станции.

Син Хэрян перевел эти слова максимально спокойно, но у меня от них пробежал холодок по коже.

Пусть Тамаки не знает, что его желание уже сбылось. Насколько мне известно, никто из команды «На» так и не выбрался с Четвертой базы.

Они будут умирать снова и снова. Уверенные, что спасутся в капсулах, каждый раз будут убивать всех на своем пути и каждый раз погибать в Хёнмудоне от рук Тамаки. А потом просыпаться и все повторять заново.

Интересно, сколько раз нужно отомстить, чтобы месть считалась завершенной? Один? Пять? Сколько раз должен воскреснуть и снова умереть враг, чтобы сказать: «Да, я отомстил»? Сколько длится «вечность»? Кто-то ведь говорил, что бесконечность невозможна. Даже у Земли есть свой срок. Кто же это сказал… Может, Ю Гыми?

— Господин Тамаки, — сказал я. — Я, вообще-то, собираюсь уволиться.

И в этот миг мне показалось, что все присутствующие повернулись в мою сторону. Все-таки не каждый день единственный зубной врач на всей станции заявляет, что увольняется.

— Я здесь всего пять дней и за это время понял одну вещь: работать на Подводной станции куда тяжелее, чем я думал. Несмотря на то что у меня особая должность и я работаю один, стало ясно, что дальше я так не могу. Похоже, есть люди, которым такая жизнь действительно подходит. Но я не из их числа.

Наверное, здесь выживают те, кто любит постоянный драйв и риск, кто упрям до мозга костей, эгоцентричен и нечувствителен к чужим страданиям. И желательно, чтобы чистых мышц было килограммов двадцать — как дополнительный слой одежды. Ну и моральный компас чтобы был сломан напрочь — вот тогда тут и правда можно нормально устроиться.

Я понимал, что ворчу слишком поздно, но… серьезно: засунуть одного стоматолога в пустую клинику и надеяться, что она заработает? Это ведь почти то же самое, что сразу намекнуть: увольняйся. Тут нужны еще по меньшей мере двое. И хорошо еще, что прием бесплатный: если бы мне пришлось самому заниматься регистрацией и оплатой, то я бы развернулся прямо на вертолетной площадке и улетел обратно.

Хотя… сейчас думаю, может, это и правда было бы лучше.

— Я все ломал голову: может, я здесь самый слабый и бесхребетный? Все остальные держатся, а я один не могу? Я долго думал об этом… но ответа не нашел. Зато одно понял точно: это место не для меня.

Дело не в работе. Причина, по которой мне хочется все бросить, совсем в другом.

— Проблема не в работе — мне нравится лечить зубы. Проблема во всем остальном. В этой станции. В людях. В том, что тут творится. Пять дней, и я уже готов бежать отсюда без оглядки. Я не знаю, что вам пришлось здесь пережить, господин Тамаки... Но если вам не по душе сама станция или люди на ней… — Я запнулся, потом все-таки решился и спросил: — То как насчет того, чтобы уволиться отсюда вместе?

Сказал и сразу осознал, как безответственно это прозвучало. Мое будущее и так туманнее тумана, но ведь лучше так, чем снова и снова умирать на станции.

— Я не смогу подыскать вам новую работу, — добавил я, — но смогу составить компанию и угостить кофе.

ВЫГОДЫ И РИСКИ

Часть 1

Тамаки молча выслушал мое предложение. Он не сказал: «Ты на станции всего-то пять дней и уже увольняешься? Думаешь, раз у тебя диплом, то новую работу найти легко?» — ничего такого. Он просто продолжал держать оружие и смотреть на команду «На», а потом повернулся ко мне и глухо, с усталой тоской в голосе сказал:

— Если бы вы предложили мне это вчера, возможно, я вас послушал бы. Когда мне велели вывести из строя эвакуационные капсулы, я думал: «Как я докатился до такого?» — но подчинился. А мог бы тогда уйти. И никогда не возвращаться. Даже два часа назад… возможно, я бы согласился.

Он говорил с таким подавленным видом, что щеки ходили туда-сюда, будто он языком ощупывал больное место во рту.

— Что произошло два часа назад? — спросил я.

В то время я, наверное, был в Пэкходоне.

Тамаки какое-то время молча смотрел на меня, а потом вдруг задал неожиданный вопрос:

— Помните, на приеме вы сказали мне попросить у начальника пару дней отгула?

Я это говорил? Наверное, да; предложил отдохнуть, чтобы быстрее зажило. Но сейчас, после всего, что случилось, после того, как я несколько раз умирал и воскресал, такие мирные разговоры почти стерлись из памяти. По ощущениям, я тут уже года три живу, а не каких-то пять дней.

— Знаете, — продолжил он, — тогда я посмеялся над вами. Подумал: что вообще несет этот стоматолог? Я и так еле справляюсь, времени в обрез, а он предлагает взять выходной. Да наш командир никогда в жизни не отпустит меня! Да мне прямо сейчас надо вернуться в комнату и дописать еженедельный отчет на английском, разнести по времени все сегодняшние задачи, согласовывать через систему MARIA данные, которые запросил JAMSTEC, а еще конец месяца на носу — нужно закрыть учет расходников... А он тут — отдыхай… Несет чушь, не понимая, как все устроено. Я писал отчет, злясь про себя: где тут вообще время отдыхать. Рассказал про вас ребятам и коллегам: мол, стоматолог сказал, что мне нужен отпуск. Они только хмыкнули: да, странный он какой-то, странный. Вот так я о вас думал: ничего не понимаете, зато советы раздаете.

На словах про отчет Син Хэрян скривился — не стал комментировать, но было видно, что услышанное его покоробило.

Тамаки чуть рассеянно продолжил:

— Отправив отчет от лица нашего начальника, я вдруг задумался: если все новички так пашут, то кто пишет отчеты, когда они берут выходной? И почему этот стоматолог, который меня впервые в жизни видит, вдруг решил, что мне нужно отдохнуть?

Чон Санхён, все еще прижимая к носу носовой платок, наклонился к Чжэхи и шепнул: