— Ха-ха-ха.

— В общем, командир тогда реально взбесился. Начал искать, кто это сделал. Почему-то взорвались все устройства, кроме холодильника и микроволновки. Соин потом что-то объясняла про напряжение и особенности схем, но я уже не помню. Командир перевез сестру с семьей в отель, потом они и вовсе съехали, технику поменяли подчистую. Командир тогда переживал, винил себя — думал, что это была месть за что-то, что он сделал. А потом оказалось, что за всем стоит какой-то мелкий... — Чжихёк хотел выругаться, но взглянул на меня и осекся. — Мелкий засранец, который поехал на играх и решил отомстить уделавшей его сопернице. Командира, понятно, переклинило: он хотел во что бы то ни стало привлечь его к уголовной ответственности. А этот сопляк еще и родителей своих подставил, ни капли раскаяния. Санхён даже не допускал мысли, что его вычислят. Он же не думал, что есть такие, как Соин. Считал себя гением из гениев, пока не столкнулся с другим гением — потише, но уровнем повыше.

Чжихёк провел ладонью у виска, а потом поднял ее на ладонь выше, показывая разницу в уровне.

— Значит, Санхён все-таки сел в тюрьму?

— Куда там. Он же несовершеннолетний был, да еще и впервые попался. Какой срок ему грозил? Плюс производитель техники ни в какую не хотел признавать, что в их железе есть такая уязвимость, иначе пришлось бы отзывать всю проданную продукцию. Похоже, поэтому дело замяли.

Я смутно припомнил, как слышал в новостях о том, что телевизоры и стиралки хотели отозвать с рынка. Неужели… это из-за него?

— Командир тогда схватил пацана за шкирку и повел в полицию. Мать Санхёна рыдала от счастья: мол, сын хотя бы из комнаты вышел. Когда речь зашла о гражданском иске, родители каялись и твердили, что это они виноваты, — недоглядели, плохо воспитали, поэтому готовы возместить любой ущерб. А сам Санхён, вместо того чтобы заткнуться, катался по полу и верещал: «Родители за все заплатят! Какие ко мне претензии?!»

— И чем кончилось? — спросил я, понимая, что Син Хэрян не оставил бы все просто так.

— Ну, я бы этого оболтуса, который наел сто пятьдесят кило и в своем возрасте вытворял такие глупости, вывез бы куда-нибудь в каменоломни и подарил родителям свободу, — хмыкнул Чжихёк. — Но наш командир — человек утонченный. Он предпочел другой метод. Не одним ударом прикончить, а систематически колоть шилом. Есть одно место вроде лагеря. Маленькое, зато там упор на физподготовку, а еще манерам учат. Ну как учат… по лодыжке палкой, по лицу — ладонью. Кормят так себе: белок — в виде насекомых, каша — по праздникам. Ночью можно под одеялом найти змею, а утром в ботинке — скорпиона. Вместо фоновой музыки — разрывы снарядов где-то вдалеке. В общем, теплое и ламповое местечко. Им заведует один старый морпех из Штатов, злой как черт. Командир отвез Санхёна туда, сдал и сказал: «Вернусь через три месяца».

— Вернулся? — спросил я.

У Чжихёка дернулся уголок губ.

— Контракт был оформлен на полгода. Характер у нашего командира, как понимаете, не сахар. Короче, сопляк, который раньше отказывался есть рис без соуса, за три месяца похудел с почти ста пятидесяти кило до шестидесяти и так оголодал, что с земли корки хлеба подбирал. Рост у него, правда, не прибавился — гены не исправишь. Телефонов в лагере никаких, из техники — только коротковолновое радио, да и то кое-как работало. Но он ухитрился спереть пару раций и несколько мобильников у инструкторов и через пять месяцев таки дозвонился в корейское консульство, умоляя спасти его. Консульство дернуло нашего командира, тот приехал и посадил Санхёна на самолет до Сеула. И спросил: «Будешь жить по-людски? Или остаешься здесь? Выбирай».

Я только хмыкнул — ну и расклад.

Чжихёк поднял с пола пустую жестянку, стряхнул с нее воду и продолжил:

— Вернулся он в Корею, встретился с родителями — рыдали обнявшись. Воспитанный, постройневший, давление в норме. А ведь до этого у пацана было ожирение, гипертония, диабет — одним словом, труп на подходе. Теперь же жрет что дадут и только спасибо говорит. Родители, понятное дело, в восторге. Еще бы, их сыночек шесть лет сидел дома и играл в свои игрушки, а тут объявляется какой-то красивый вежливый парень, который заставляет его выйти из комнаты, учит манерам, показывает мир, а потом устраивает на работу. И все это после того, как их сын чуть не угробил его семью.

С этими словами он со всего размаху швырнул банку вперед. В темноте раздался гулкий металлический звон.

ГИПОТЕТИЧЕСКАЯ ДРАКА

Часть 1

Как только в кромешной тьме послышался странный звук, люди тут же начали тревожно оглядываться. Сам Чжихёк, швырнувший банку, уже преспокойно устроился рядом с нами, приложив палец к губам.

Я шепотом спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Теперь, может, поменьше между собой грызться будут и хоть немного напрягутся.

По лицу Чжихёка было видно: его распирало от желания сорваться и схватить кого-нибудь за шкирку, но он держался. Мы с Чжэхи взяли его за плечи и двинулись дальше.

Чем глубже мы заходили в Хёнмудон, тем просторнее становилось вокруг. От пола до потолка все было покрыто светящимися в темноте рисунками. Если у входа стены были девственно-чистыми, то чуть дальше, возле зоны отдыха, повсюду пестрели яркие, ядовито-салатовые надписи и картинки. Глаза резало. Если бы не отключили электричество, я бы, наверное, всего этого и не заметил.

На одной из стен большими буквами светилось английское слово Drill²³ и рядом: In this world, you drill or you starve²⁴. Как стоматолог, не могу не согласиться. Не думал, что когда-нибудь буду сочувствовать людям другой профессии.

На стенах в милом стиле были нарисованы черепаха, роющая землю лапками, и крот-шахтер. Кто-то поиграл со словами mining и excavating²⁵, переделав их по слогам в какие-то каламбуры, а еще нахально пообещал «вбить бур до самого внутреннего ядра Земли».

Во всю стену огромными буквами красовалось: The world is your oyster²⁶, а сразу под надписью нарисована огромная, мясистая устрица в раковине, похожей на земной шар. Типа мир — это устрица? Или что он — как еда, проглоти и не подавись? Яснее не стало. Наверное, идиома. Жаль, переводчик накрылся. У него есть классная фишка: читаешь непонятную фразу, а он говорит перевод в ухо.

Впрочем, не все надписи были добрыми и воодушевляющими.

В углу светилась жутковатая картинка: толстенный белый комар с длиннющим хоботом засасывал Землю и океан. Глаза у комара были как у человека — с радужкой и зрачком, а на теле поблескивали украшения. Приглядевшись, я понял: «хобот» на самом деле был бурильной трубой: явная аллегория людей, которые бурят Землю. Под рисунком было подписано: The will to live is a sin²⁷.

Лучше бы что-нибудь мотивирующее написали. С такими лозунгами работать здесь, наверное, тяжеловато. Впрочем, непохоже, чтобы бурильщики старались подбодрить друг друга. Одна из стен была исписана сплошь руганью — на начальство, на условия, на все подряд. Если вычеркнуть мат, суть оставалась такой:

«Больше ни секунды не хочу торчать в этой проклятой дыре».

«Даже рыбы живут лучше, чем я».

«Каждый раз, когда выхожу на смену, умираю; когда ухожу — воскресаю. Значит, я ежедневный Иисус».

«О нас забыли наверху».

«Я выберусь из этого ада живым во что бы то ни стало».

«Сраные капиталистические свиньи, платите зарплату вовремя. Иначе я возьму кредит и куплю ствол».

«Сегодня я потерял три пальца, но я счастлив, ведь это оформят как производственную травму».

«Ищем желающих грохнуть нашего командира. Жалко кислород, который он тратит».