Интересно, зачем столько оттенков синего? Можно было не спрашивать Чжихёка, и так ясно: сто процентов посрались из-за цветов. На этой станции все через одно место. Я мысленно фыркнул в ответ на слова Син Хэряна — нет, я не собираюсь задерживаться здесь на месяц. Я выберусь отсюда. Сегодня же выберусь.

Сато, который все это время пытался договориться с Тамаки, вдруг повернулся к Марку и заорал:

— Мы вообще-то сейчас с Тамаки разговариваем! Не лезь, жди своей очереди!

— Какая, к черту, очередь?! Мы сюда раньше вас пришли! Уйду я, и тогда хоть до посинения спорьте!

Марк провел ладонью по своей залысине, шумно вздохнул и обратился к Тамаки уже мягче:

— Эй. Тебя ведь Тамаки зовут, да? Слушай, мне плевать, перестреляешь ты своих или нет. Я не собираюсь упрямиться, как Дэниел, и драться за капсулы тоже не стану. Забирай, все твои. Только выпусти меня отсюда. Ты же сам выгнал шахтеров, да? Вот и меня так же отпусти.

Тамаки молча перевел взгляд вниз — на два трупа у его ног. Марк заметил этот взгляд, скривился, почесал шею и пробурчал:

— Дженнифер? Да у нее рот не закрывался, я уже с ума сходил. Каждый день одно и то же: «Не делай это. Сделай то. Быстрее двигайся. Тут, под водой, алкоголь быстрее в кровь поступает, поэтому не пей на смене! Мыться надо!» Трындела хуже моей жены, честно! Я ее сам по пять раз на дню пристрелить хотел. Так что ты мне даже одолжение сделал!

Я уже не понимал: это у меня английский такой хреновый, или Марк несет откровенный бред.

Он тем временем ткнул пальцем в сторону второго тела:

— А Дэниел вообще с приветом был. Без страха, без тормозов — творил всякую хрень. Не ты, так кто-нибудь другой рано или поздно прибил бы его. Короче, я не в обиде за то, что ты их грохнул. Мне плевать. Просто выпусти меня отсюда, а?

Тамаки молча смотрел на него еще несколько секунд, потом что-то сказал.

— Спрашивает, нет ли других мнений, — перевел Чжэхи, прижимая ладонь к рассеченному лбу.

Поймав мой взгляд, он усмехнулся.

Следующим заговорил Барт. Он сразу поднял руки, как бы заранее открещиваясь:

— Я не то чтобы согласен с Марком, но капсулы мне не нужны. Просто дай уйти. Я к эвакуационному отсеку и близко не подойду.

Мужчина, сидевший за Бартом, по-прежнему молчал. Просто достал из кармана флягу и сделал глоток.

Следующим заговорил Син Хэрян:

— Раненых надо отправить первыми. Если это невозможно, то инженерная команда «Ка» тоже хочет покинуть эвакуационный отсек.

Сато молча выслушал остальных, потом что-то сказал Тамаки. Что именно, я не понял, но Пэк Эён хихикнула, как будто услышала полную ахинею, и чуть не зажала Санхёну обе ноздри. Чжэхи тоже прыснул, а вот выражение лица Син Хэряна осталось каменным.

Увидев мой недоуменный взгляд, он неохотно перевел:

— Он сказал, что тоже хочет уйти.

Что, серьезно? С ума сойти.

Я поколебался, потом сам обратился к Тамаки:

— С нашей последней встречи прошло немало времени. Как вы себя чувствуете? Как ваш стоматит?

Совесть кольнула — да, у него был жуткий стоматит, я помнил. Но потом у меня побывала целая толпа инженеров из команды «Ка» со всевозможными проблемами, и Тамаки затерялся в глубинах моей памяти. Вот я и спрашивал с оттенком вины, как врач, который бросил пациента.

ВОЗМЕЗДИЕ

Часть 5

Может, это только у меня так, но когда я встречаю пациента не в клинике, а где-то в другом месте, говорить особо не о чем. Разве что: «Давненько не виделись. Как ваши зубы? Как следует чистите?» В итоге выгляжу, как Большой Брат или занудный моралист, от которого хочется сбежать. Поэтому я обычно завожу ничего не обязывающий разговор про погоду или о еде — что-то максимально нейтральное.

Я прекрасно понимал предупреждение Син Хэряна: не заговаривать с Тамаки, не привлекать к себе внимания. За время, что я провел на станции, я усвоил главное — если вооруженный человек обратил на тебя внимание, ничем хорошим это не кончится.

И все же я заговорил. Просто потому, что никто из присутствующих не говорил того, что Тамаки действительно хотел услышать. Все только и думали, как бы сбежать отсюда, оставить его одного с тремя трупами. Это и понятно. Сам дрожал, глядя на знакомые лица, лежащие в крови.

Правда в том, что и у меня не так уж много слов для Тамаки. Все, что пациенту нужно было услышать, я уже сказал в стоматологическом кабинете.

Если бы этот придурок Сато вместо того, чтобы нести ерунду в духе «Я тоже хочу уйти», просто встал бы на колени и начал просить прощения — как и должен был, — мне не пришлось бы открывать рот. Сидел бы тихо, как мышь. Но Сато, наоборот, плеснул бензина в костер. И я понимал, что потушить этот костер не могу... но зато могу попробовать оттащить в сторону канистру с бензином.

Для остальных сегодня — один день из многих, а для меня — день, который я проживал уже полдюжины раз. Вчера превратилось во что-то далекое, почти нереальное. Последние дни я не работал — но ощущение было такое, будто не отдыхал ни минуты. Воспоминания о Тамаки казались чем-то невероятно далеким. Хотя для него самого, наверное, с визита в стоматологию прошло максимум дня два-три.

Какое-то время мы с Тамаки молча смотрели друг на друга. Потом он опустил глаза и тихо ответил по-японски:

— Все еще болит.

Син Хэрян сразу перевел. Судя по напряженному лицу, он был готов в любую секунду скомандовать своим прятаться за корпусом добывающего робота, если Тамаки вдруг наведет ствол в нашу сторону. Чжэхи, Эён и даже Санхён — все медленно, почти незаметно двигались к боку машины.

Без переводчика я чувствовал себя глухим. Будто отрезан от происходящего.

— Леденцы съели?

— Еще нет.

— У детей леденцы без сахара пользуются популярностью. Если их выдает стоматолог, родители обычно не возражают. Некоторые дети даже просили: дядя доктор, не лечите, просто дайте пригоршню леденцов. Другие канючили: может, лучше шоколад? Хитрецы. А потом я попробовал раздавать их взрослым, и взрослые радовались даже сильнее, чем дети.

Дети ведь не понимают, насколько опасны гипертония, диабет, ожирение или дерматит. Отсутствие страха делает их смелыми. Но и среди взрослых хватает таких «смельчаков».

На станции все сладости были американские или канадские. По мне — чересчур сладкие. Я вспомнил, как шахтеры, едва залечив зубы, с пломбами во рту, жевали какие-то адски-сладкие брауни-чипсы, как коровы траву. И вот тогда я понял, что такое взрослая храбрость.

— К следующей неделе пройдет, — сказал я.

Обычно, если не случается ничего необычного, стоматит проходит дней за десять. Ротовая полость — одна из самых быстро заживающих частей тела: клетки слизистой быстро обновляются, влажная среда и компоненты слюны ускоряют заживление. Вот почему, если обжечь губу или нёбо горячим супом, то через пару дней уже и не вспомнишь о том, что обжегся. Рот постоянно получает микроповреждения и постоянно заживает.

Тамаки посмотрел прямо на меня и ответил:

— Я не доживу до следующей недели.

В первый миг у меня возникло желание переспросить у Син Хэряна, правильно ли он перевел, но потом я наконец понял, почему от Тамаки с самого начала веяло такой холодной тревогой. Человек, который уже не цепляется за жизнь, вряд ли услышит чужие мольбы о спасении. Ему все равно, умрут ли остальные.

— Вы не собираетесь покидать станцию? — спросил я.

— Нет. И моя команда отсюда тоже не выйдет.

Не успел я переварить эти слова, как Такахаси что-то закричала. Син Хэрян поморщился, но не перевел. Я повернулся к Чжэхи и встретился с ним взглядом.

— Она говорит, что если уж хочет сдохнуть, то пусть помирает здесь один.