Только вот боевые навыки не появятся из ниоткуда, и мышцы не увеличатся, как лапша в кипятке, лишь оттого, что пройдет время.

Элизабет тем же мягким, ровным голосом продолжила:

— Подводная станция — место, которым спаситель может распоряжаться по своему усмотрению. Если пожелаете, мы выведем всех находящихся здесь людей на поверхность. Скажите только, когда начинать.

Сектанты… правда собираются эвакуировать всех со станции? Я был уверен, что они откажутся, а они вдруг спокойно пошли навстречу. Радость нахлынула на меня с такой силой, что перехватило дыхание. Чего тянуть? Чем скорее, тем лучше!

— Прямо сейчас, — выпалил я, пока Элизабет не передумала.

— Хорошо. Поняла вас.

Серьезно? Они и правда посадят в лифт всех, кто остался на Подводной станции, и отправят наружу? Тогда, может быть, и я тоже… Я тоже смогу выбраться отсюда?

Я мысленно воскликнул «Найс!» и, не выпуская рацию, победно вскинул кулак в воздух.

Но вот Син Хэрян моей радости не разделял. Он перечеркнул «нелепое и невыполнимое требование». А потом негромко, почти шепотом, сказал:

— Врут.

— А?

В ту же секунду рация снова ожила:

— Все будет исполнено так, как пожелает спаситель. Однако ради вашей безопасности мы, последователи Церкви Бесконечности, вынуждены сделать некоторые исключения.

— Что?

Стоило услышать слово «исключения», как меня охватило дурное предчувствие, будто я пропустил в договоре важный пункт, написанный мелким шрифтом. Сердце сжалось, по телу пробежал холодок.

Где-то вдали послышался дрожащий голос Чон Санхёна:

— П-погодите! Вы же сами сказали, что отпустите нас! Я слышал! Только что, когда говорили с Пак Мухёном, вы пообещали, что отправите нас на поверхность!

Элизабет холодно ответила:

— На поверхность мы вас отправим. Мы обещали сохранить жизнь и сдержим это обещание.

Следом раздался крик. Потом — резкий, скрежещущий звук, будто что-то пилят или режут. Крики Чон Санхёна стали пронзительными, почти как женское сопрано, — совсем не такими, как его прежние всхлипы. Выстрелов не было, только мерзкий скрежещущий звук.

— Спаситель, это наш первый подарок вам на сегодня. Рука богохульника.

В голосе Элизабет слышалась радость. Снова раздался крик Чон Санхёна и внезапно оборвался. Повисла мертвая тишина. Я тупо уставился на рацию, не сразу осознав, что она не сломалась, это Син Хэрян ее выключил. В ушах стучала кровь — гулко, как барабан. Казалось, сердце вот-вот пробьет грудную клетку. Тело оцепенело от ужаса, но разум холодно анализировал услышанное. Что они с ним сделали? Неужели и правда отрубили руку? Если он кричал, значит, был жив. Если бы выстрелили в голову, мы таких криков не услышали бы.

Син Хэрян забрал у меня рацию и спокойно приказал:

— Принесите из кабинета стакан воды.

— А?

— Идите в кабинет, налейте в стакан воду и сразу же возвращайтесь.

Он что, хочет пить? Пошатываясь, я медленно поднялся, взял фонарик и поплелся в кабинет. Луч высветил скользкий, залитый кровью пол. Повсюду валялись перерезанные стропы парашюта, клочья одежды. Похоже, Син Хэрян оказывал кому-то первую помощь. Я добрался до умывальника, налил воду в одноразовый стакан и, возвращаясь, почувствовал, как пульс понемногу выравнивается. Как странно, вроде налил полный стакан, а донес только половину...

Глядя на то, как я, словно зомби, бреду обратно, Син Хэрян сказал:

— Выпейте. Или вылейте себе на голову.

Я на несколько секунд замер, переваривая сказанное, а потом выдавил:

— Я лучше выпью.

Если сейчас вылью воду себе на голову, боюсь, просто сорвусь, но, к счастью, у меня еще хватает здравого смысла этого не делать. Я начал медленно пить. Глоток, второй — только тогда смог выдохнуть. Да лучше бы вы просто пристрелили его! Лучше пристрелить, чем так измываться! Что за бессмысленная жестокость?! Даже самый отбитый пьяный тролль в три часа ночи по телефону не довел бы меня до такого состояния. А вы… вы только что заставили меня слушать, как отрезаете человеку конечности!

Я посмотрел на Син Хэряна, и в горле мгновенно пересохло.

— Мне жаль, — выдавил я, глядя на его застывшее, мраморное лицо.

— Я был готов с тех пор, как услышал из рации его голос.

Готов к тому, что члена твоей команды будут живьем резать на куски? Я чуть было не задал этот вопрос вслух, но заставил себя сделать глоток и сдержаться. Син Хэрян включил рацию и спокойно спросил:

— Связь прервалась. Чон Санхён мертв?

Ответ последовал не сразу, лишь после короткой паузы:

— Кто говорит?

— Тот, кто держит Пак Мухёна в заложниках.

После этого представления Элизабет ответила:

— Жив. Все отсеченные конечности аккуратно собраны и уложены на серебряное блюдо. Что касается Ким Чжэхи, то он последователь Церкви, поэтому пока мы оставили его в живых. Передайте спасителю, что ему предстоит решить, как Ким Чжэхи поплатится за свои пять процентов.

Пять процентов? Я вспомнил, как Чон Санхён во время своей трансляции упомянул о «доле» Ким Чжэхи. Неужели Элизабет считает, что Ким Чжэхи тоже виноват, потому что у него была доля? Кажется, она совсем поехала. Ладно, Чон Санхён, но Ким Чжэхи — один из вас, он член вашей же секты. Если я скажу убить, вы и его порешите?

И что за «отсеченные конечности»? Сколько и чего они там отсекли? Зачем? Зачем вообще это делать? Если кто-то провинился, можно потребовать извинений! Но зачем устраивать расчлененку?! Я не приказывал никого калечить! Зачем вы отрезаете здоровые конечности? А, ну конечно. Думаете, если я умру, все откатится назад, как в гребаной игре, и он станет снова целым?

Син Хэрян ответил за меня:

— Он говорит, никого не трогать. Всех вывести на поверхность живыми и невредимыми.

Огромное спасибо. Если бы он сейчас начал уточнять, какой частью тела можно покрыть долг Ким Чжэхи в рамках его «пяти процентов», я бы тут же грохнулся в обморок. Хорошо, что хоть кто-то здесь адекватен. Впрочем, речь о Син Хэряне, а когда он был адекватен?

— Передайте, что мы сделаем все в точности, как было сказано, — ответила Элизабет тем же голосом, каким говорила со мной, будто вела рутинный рабочий созвон.

Меня передернуло. Син Хэрян посмотрел на рацию и холодно сказал:

— Ты правда думаешь, что спаситель останется невредим после того, как вы тронули члена моей команды?

— Думаю, спаситель уже понял: даже он если умрет, то все равно воскреснет. Но если в Deep Blue раздастся хоть один выстрел, мы начнем силовую зачистку. Пак Мухён будет вызволен любой ценой. — И как ни в чем не бывало добавила: — Не знаю, во сколько спаситель пробудился ныне, но он, верно, изнывает от голода. Раз ему приглянулся медик, передадим еду через него.

Син Хэрян коротко бросил, что в этом нет нужды, но Элизабет уже отключилась. Рация замолчала. В помещении воцарилась тишина. Син Хэрян и в лучшие дни не был разговорчивым, а сегодня, похоже, исчерпал лимит слов на неделю вперед. У меня же не осталось сил даже рот открыть. Несколько фраз по рации, а ощущение, будто меня выжали как лимон.

Первым молчание нарушил Джозеф; видимо, тишина действовала ему на нервы.

— В любом вероучении богохульство — тяжкий грех. И надо сказать, наша Церковь поступила куда милосерднее многих других.

То ли Джозеф пытался меня утешить, то ли добивал специально, не знаю. Он вдруг начал приводить примеры: в одних религиях за богохульство забивают камнями, в других — отрезают язык или обезглавливают. Где-то практикуют четвертование. И все это чтобы доказать, что их секта, видите ли, еще самая гуманная. С каждым его словом мне становилось все тяжелее дышать, и каждый выдох выходил из груди как стон. И я — спаситель в этой религии?!

Джозеф смотрел на меня с легким недоумением, будто искренне не понимал, почему я не радуюсь мучениям предателя-корейца. Будто я должен был воскликнуть: «Ну и молодцы. Так ему и надо. Спасибо, что отомстили за меня».

Да пошли вы. Это же мрак какой-то. Чем больше узнаю об этих фанатиках, тем очевиднее, что они совсем поехавшие.