– Скорее всего?  – с нажимом повторил я. – То есть, вы даже не уверены, что одержимый не сбежал?

– Э‑э‑э… ну соседи видели и слышали, как…

– Опять, поди, какая‑то скучающая бабка свидетельствовала? – поморщился я.

Полковник кинулся оправдываться, но я не стал выслушивать, а отмахнулся и пошёл работать. Хотелось побыстрее вернуться домой к Лисёнку, а не торчать тут на Гвоздиловке.

Бойцы оцепления сперва не признали во мне ликвидатора, но по сигналу недавнего полковника безропотно пропустили в подъезд. Поднявшись по узенькой лесенке, я оказался на втором этаже и сразу увидел сорванную с петель дверь. Она выглядела так, будто мощный удар переломил её пополам. Причём, изнутри. Хреновый знак…

У нас в Комитете строго возбранялось обращаться к той стороне до получения однозначного подтверждения демонического присутствия. Но поскольку сейчас я был один, без напарника, то права на ошибку не имел. Прыгнув в объятия Бездны, я перешагнул порог. В руках верный «Орлан», а патрон уже в патроннике. Поглядим, что тут…

С кухни по полу тянутся багровые следы. Вся квартира провоняла отвратительным парным духом скотобойни. Свежая кровь, кишки и дерьмо. Запах тут стоит густой и плотный, отчего казалось будто бы я плыву сквозь него.

Преисподняя охотно раскрывает подробности того, что произошло со здешними домочадцами. Мне не нужны глаза, чтобы видеть, ибо Бездна наполняет меня холодным неоспоримым знанием – живых здесь уже не осталось.

На раздвижном столе лежало распятое и выпотрошенное тело пожилой женщины в платке. На её лице застыла мученическая гримаса, кожа во многих местах грубо разорвана, а внутренности частью разбросаны, а частью развешены на стоящей неподалёку ёлке поверх мишуры и цветастых игрушек.

У окна – обезглавленный труп главы семьи с оторванными руками. Некто необычайно сильный выкрутил их, будто цыплячьи крылышки. Несколько метров кишечника вытащены через дыру в животе и обмотаны вокруг батареи, как поводок, не позволяющий сбежать.

А на густо пропитавшемся багряной влагой диване замерло ещё одно тело. Худощавая дама средних лет. Одержимый грубо вскрыл ей грудную клетку, разведя рёбра в стороны, внутренние органы разложил вокруг, а в опустошённое нутро запихал голову убитого мужчины.

Прикосновения к таким кровавым инсталляциям давно уже стали привычными. Бездна пропускала их через меня, практически поминутно восстанавливая картину произошедшего зверства. Я почти всегда знал, кто умер первым, как долго страдал, сколько заноз загнал себе под ногти, царапая доски пола, и какая из множества жутких ран принесла несчастному долгожданное упокоение.

Здесь меня ничего не интересовало. Поэтому я миновал помещение, выглядящее как декорация к артхаусному фильму ужасов и направился к следующему дверному проёму – к детской.

Тамошний порядок резко контрастировал с безумной вакханалией большой комнаты. На старинном комоде стояли священные образа́ и лампадки. На стенах висели распятия, а в каждом углу по нескольку икон.

Всё это церковное убранство сильно контрастировало с игровым детским шалашом, ящиком разноцветного конструктора и наклейками мультяшных динозавров, которые скалились рядом со строгими ликами святых.

Не успел я переступить порог, как дверца шкафа скрипнула, и из неё на меня уставилась пара перепуганных глазёнок.

– Дядя, прошу… заберите меня отсюда…

Мальчишка лет семи выбрался из шкафа, дрожа всем телом и сжимаясь, как ожидающий удара щенок.

– Дяденька… он… он всех… маму, папу… бабу Дашу… всех… я видел… – бормотал ребёнок. – Не оставляйте меня здесь… мне страшно… А вдруг… вдруг он  вернётся, чтобы сделать то же самое и со мной…

Голос мальчонки срывался, на щеках блестели дорожки слёз. На подгибающихся ногах он двинулся ко мне просительно протягивая ручки. Любое даже самое чёрствое сердце дрогнуло бы от этого зрелища.

Рука с «Орланом» поднялась, и холодный ствол упёрся пацану в лоб. Лисёнок всегда твердит, что людям нужно верить. Но у меня на службе такого права нет.

– Д… дядя? Ч‑что вы д‑делаете? – промямлил ребёнок.

– Не пытайся меня дурить, демон, я вижу тебя насквозь.

Лицо мальчишки неуловимо изменилось. Губы растянулись, обнажив безумный оскал. Носитель инфернальной сущности издал пронзительный визг и уже согнул колени, намереваясь броситься. Но я опередил его.

Гром выстрела вышвырнул меня обратно в реальность. Я распахнул глаза и усиленно потёр ладонями лицо. Теперь‑то я вспомнил, каким был тот Новый год на самом деле. Отстойная выдалась ночка.

Из‑за гибели несовершеннолетнего «серые» из меня всю душу вытрясли. Очень настойчиво они пытались подвести к тому, будто я не до конца разобрался в ситуации и на нервах пристрелил последнего выжившего члена семьи.

Разумеется, я всё отрицал и настаивал на своей правоте. Напирал на то, что обилие икон и крестов в детской комнате уже является косвенным доказательством одержимости ребёнка. Так обычно и происходит, когда взрослые боятся обращаться в Комитет, а пытаются решить проблему своими силами.

Но вот незадача – дети слишком малы, чтобы для них вера стала осознанной опорой в борьбе с демоном. Это делает их души ещё уязвимей. Ведь невозможно помочь молитвой, если ребёнок в силу возраста даже не понимает её смысла.

Всё могло закончиться иначе, вызови родители оперативников Комитета ликвидации аномальных инцидентов при первых признаках одержимости. Но, к сожалению, так происходило далеко не всегда. Уж больно часто я сталкивался с подобной глупостью на службе.

В общем, мурыжили меня долго, но я всё же отстоял свою невиновность. Криминалисты обнаружили на трупах семейства достаточно свидетельств тому, что этот ужас был сотворён руками ребёнка. Позже эту версию частично подтвердили и показания соседей. Но разбирательство всё равно затянулось на несколько часов, а потому к Лисёнку я вернулся глубоко за полночь.

Поднявшись с кровати, я бросил взгляд на настенные часы. Ровно восемь. Непонятно только утра или вечера. За окном темень. Из комнаты Бугрова‑старшего по‑прежнему бубнит телевизор. Интересно, он уже проснулся или ещё не ложился?

Сходив на кухню, я залпом опрокинул в себя стакан воды и поставил закипать чайник. Надо спросить Палыча, не желает ли он чаю навернуть.

– Слышь, бать, не хочешь мне компанию соста…

Я осёкся на полуслове сразу, как вошёл в комнату. Оказалось, что Бугров‑старший уснул, сидя на излюбленном диване с пультом в руках. Всполохи телевизионного экрана разгоняли мрак в помещении и отбрасывали на фигуру мужчины слабый свет, но его это нисколько не тревожило.

Ну что за человек! Постель ведь в двух шагах стоит, а он поленился до неё дойти…

Стараясь ступать как можно тише, я подошёл к Палычу. Вынул пульт из руки, но, к собственному удивлению, встретил сопротивление, которого трудно ожидать от спящего. Я приложил чуть больше усилий, но отец Петра всё равно не пошевелился. Даже веки не дрогнули.

– Батя?

Я легко потряс Бугрова за плечо, однако он снова не отреагировал.

Предчувствуя неладное, я приложил палец к шее, проверяя пульс. Но сразу же понял – прислушиваться к биению жилки бесполезно. Палыч на ощупь оказался совершенно ледяным, а мышцы его под кожей неподатливыми, как твердеющий воск.

Судя по стремительно развивающемуся трупному окоченению, он перестал дышать ещё несколько часов назад. Пока я дрых через стенку…

– Спи спокойно, Палыч, – тихо произнёс я. – У меня не получилось заменить тебе настоящего сына. Но я честно старался. Надеюсь, ты ушел с лёгким сердцем.

«Почему тебя терзает вина, смертный?»  – обратился ко мне Князь Раздора, но сделал это без привычной издёвки. – «Разве не должен ты ощутить облегчение… освобождение?»

– Не твоё дело, демон, – грубо отозвался я.

«Я всего лишь постигаю людские слабости» , – равнодушно колыхнулась тьма в душе. – «Пока я заперт в твоей плоти, мне приходится смотреть на мир твоими глазами»