Он возвышался над полем боя, восседая на айтаре, огромном ящере с чёрной чешуёй и длинным хвостом, который драконы использовали для передвижения. Его доспехи, покрытые золотыми пластинами, сверкали в свете пожара, а шлем с драконьими крыльями отбрасывал тень на его лицо.

Он был таким, каким я его помнил — высоким, широкоплечим, с твёрдым взглядом, который мог заставить армию идти за ним в огонь. Мой друг. Моя последняя надежда.

Выдохнул с облегчением, чувствуя, как тяжесть в груди чуть ослабевает. Воины вокруг меня начали шептаться, их голоса пробивались сквозь шум битвы: «Император жив… Это Тирон… Он здесь…»

Я шагнул вперёд, игнорируя боль, что стреляла в бок, и поднял руку, чтобы привлечь внимание Дариана. Губы невольно растянулись в слабой, но искренней улыбке.

Дариан всегда был тем, кто видел во мне не только императора, но и друга.

Но когда его взгляд встретился с моим, я оторопел. Глаза моего друга, обычно полные верности, были холодными, стеклянными, как у мертвеца.

Он смотрел на меня, как на чужака, как на врага. Желудок у меня моментально сжался, а улыбка исчезла с лица. Дариан поднял руку, его меч сверкнул в свете огня, и он выкрикнул:

– Смерть Тирону! Он предал драконов, предал империю! Он перешёл на сторону волков! – призыв его разнёсся над полем боя, подобно раскату грома.

Мир вокруг меня словно исчез. Земля будто ушла из-под ног. Воины, мои воины, закричали, их боевой клич поднялся, как волна, и они обступили меня, их мечи и копья были нацелены на меня, их лица — полны ненависти.

Я стоял, не в силах пошевелиться, мой меч опустился, а разум отказывался понимать, что происходит. Дариан — мой друг, мой генерал, человек, которому я доверял больше, чем себе, — объявил меня предателем.

Последняя надежда, последняя искра здравого смысла умерла. Мой трон, моя империя, мой друг — всё, что я знал, всё, за что я жил, рухнуло в этот момент.

Я был один. Против своей армии, против своего народа, против всего, что я когда-то называл своим. Смотрел на воинов, что окружали меня, на их лица, искажённые яростью, и знал, что это конец.

Меня окружало около дюжины воинов, но даже если моя империя отвернулась от меня, я не сдамся.

Воины окружили меня, их доспехи лязгали, а лица, знакомые по бесчисленным сражениям, теперь были чужими.

Я знал их — знал, как они держат меч, как двигаются, как мыслят. Мы сражались бок о бок, проливали кровь, делили хлеб и вино в лагерях после побед.

Они были моими людьми, моими братьями, и теперь их мечи были нацелены на меня. Я стиснул зубы, понимал, что не смогу перебить всех — не свою армию, не своих людей, — но я мог драться. И я дрался.

Первый воин атаковал меня. Его меч взмыл, целясь в грудь. Я уклонился, клинок метнулся, отбивая удар. Рукоятью я врезал ему в солнечное сплетение и отправил в грязь.

Второй атаковал с фланга. Его копьё сверкнуло в огне. Я перехватил оружие, рванул на себя, пнул его в колено. Противник упал.

Я двигался быстро, как тень, мои удары были точными, но не смертельными. Но их было слишком много, и я чувствовал, как тело начинает подводить.

Мышцы забились, становились деревянными, каждый взмах меча отдавался болью в боку, а дыхание срывалось, как у загнанного зверя.

Мой взгляд затуманивался, внимание слабело, и я начал пропускать удары. Остриё копья скользнуло по моему плечу, оставив жгучий порез, а другой меч задел бедро, и я зарычал, чувствуя, как кровь тёплой струёй стекает по ноге.

Я знал, что долго не продержусь. Их было слишком много, а я был один — ослабленный, раненый, преданный.

Я отступал, мои сапоги скользили по грязи, смешанной с кровью, и я уже готовился к последнему удару, когда услышал рёв — не человеческий, не драконий, а звериный, полный дикой силы. Волки.

Они вырвались из леса, как буря, их жёлтые глаза горели в полумраке, а оружие сверкало в свете пожара.

Рейн был впереди, с лицом искаженным яростью, он мечом наносил смертоносные удары по противнику. Кейл рубил направо и налево, его клинок был красным от крови. Остальные волки сражались с такой яростью, что я замер, поражённый.

Они дрались за меня... За дракона, их врага, того, кто принёс беду в их дом.

Они оттесняли воинов, их крики смешивались с воем, и я видел, как их тела падали под ударами, но они не отступали. Рейн поймал мой взгляд, сузив глаза, он коротко и резко кивнул мне, как будто говоря: «Не стой, дракон, дерись».

Стиснув зубы, бросился вперёд, мои удары стали быстрее, точнее, подпитанные не только силой дракона, но и чем-то новым — чувством, что я не один.

Волки и дракон, враги на века, сражались бок о бок...

Это был союз, хрупкий, временный, но реальный.

Я видел, как Рейн перехватил воина, что целился в меня, его меч вонзился в плечо врага, и тот упал, крича.

Кейл отбил копьё, нацеленное в мою спину, и я успел ударить другого солдата, отправив его в грязь. Мы двигались как одно целое, как стая, и это поражало меня.

Сегодня волки и дракон заключили негласный союз, и я знал, что никогда не забуду этого.

Но силы заканчивались. Деревня горела, дым застилал глаза, а воины совета всё прибывали.

Рейн крикнул что-то, его голос был хриплым, но я разобрал: «Уходим!»

Мы начали отступать, петляя между деревьев, волки выли то тут, то там, путая следы. Их голоса эхом разносились по лесу, сбивая с толку преследователей.

Я бежал, игнорируя боль, что жгла бок, мои лёгкие горели, а кровь стучала в висках. Лес был густым, его ветви хлестали по лицу, а корни цеплялись за сапоги, но мы не останавливались.

Ночь опустилась на нас, как тёмный плащ, и к тому времени, как мы вышли к скалам, гул сражения остался позади, заглушённый воем ветра и шорохом листвы.

Мы добрались до пещеры, укрытой в тени скал. Внутри было тепло, несмотря на холод ночи, и воздух пах дымом от костра и варёными овощами.

Уцелевшие жители деревни расположились внутри. Кто-то готовил еду на огне, кто-то мастерил лежаки из веток и соломы. Их лица были усталыми и печальными. Я остановился, переводя дыхание, бок невыносимо ныл, раны саднили, как будто в них втирали соль. Но я не смотрел на них. Взгляд мой метался по пещере и искал Элину.

Я поймал молодую девушку, худенькую, с заплаканным лицом, которая несла корзину с почищенными овощами. Её руки дрожали, а глаза были красными от слёз. Я схватил её за локоть.

– Где Элина? – постарался смягчить тон, хоть и сложно было.

Она мотнула головой в угол пещеры и прошептала:

– Там… Она спит. Уже пару часов. Вся горит, заболела, наверное.

Я отпустил её и пошёл в указанном направлении. Элина лежала на куче соломы, её лицо было бледным, как лунный свет, а на лбу блестела испарина.

Волосы разметались по соломе, а губы, обычно такие розовые, теперь были почти белёсыми. Она выглядела такой хрупкой, такой далёкой, и что-то в моей груди сжалось — не боль, не яд, а что-то тёплое, непривычное, почти мучительное.

Я присел рядом с ней, мои глаза скользили по её лицу, по её закрытым глазам, по её слабо вздымающейся груди. Она была здесь. Рядом. И это было единственным, что имело значение.

Прислонившись спиной к холодной скале, игнорируя боль, в этой пещере, среди волков и жителей деревни, я чувствовал себя странно спокойно.

Волки, мои враги, спасли меня сегодня, и я знал, что этот день изменит всё. Я прикрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает, как тьма обнимает меня, но впервые за долгое время я не боялся её. Я был жив. И я найду способ всё исправить.

Прошли почти сутки с того момента, как мы укрылись в этой пещере у подножия скал. Время тянулось медленно и было пропитано усталостью и тревогой.

Пещера, сырая и холодная, с неровными стенами, покрытыми мхом и каплями воды, что стекали с потолка, стала нашим временным убежищем.