Я вся съежилась от его слов. Слёзы текли по щекам, несмотря на все мои усилия остановить их. Я понимала боль Рейна. Но сейчас передо мной лежал не дракон из легенд, а человек – раненый, умирающий, и моя магия, моя совесть не позволяла мне просто уйти.

– Я знаю, – прошептала я и заставила себя посмотреть ему в глаза. – Я знаю, что волки страдали. И мне больно за вас. Но Тирон… он не его предки. Он не должен отвечать за их грехи. Он плохой дракон, Рейн, жестокий, эгоистичный, но он не заслуживает смерти за то, что сделал кто-то сто лет назад.

Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев на Рейна смешивается с отчаянием.

– Если ты убьёшь его, ты не отомстишь. Ты только дашь повод его людям прийти сюда и выжечь всё. Помоги мне, или… или объяви меня предательницей.

Рейн смотрел на меня, его глаза сузились, и я видела, как в них мелькает буря – ярость, сомнение, что-то ещё, что я не могла разобрать. Он молчал, его дыхание было тяжёлым, и я чувствовала, как воздух между нами вибрирует от напряжения. Время тянулось, как вечность, и каждый миг казался мне ударом сердца Тирона, который мог стать последним.

Наконец, он выдохнул, его плечи опустились, и он кивнул, хотя в его взгляде всё ещё тлела искра недоверия.

– Хорошо, – сказал он, его голос был низким, почти неохотным. – Я не трону его. Пока. Но если он очнётся и попытается что-то выкинуть… – Он не договорил, но его глаза сказали всё за него. – Давай, Элина. Спасай своего дракона.

Я кивнула, не тратя времени на слова, и повернулась к Тирону. Мои руки всё ещё дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Я вытащила из корзины пучок тысячелистника, его листья были сухими, но всё ещё хранили магию земли.

Размяла их в пальцах, чувствуя, как их сок липнет к коже, и начала шептать старое заклинание бабушки – слова, что останавливали кровь и исцеляли раны. Я прижала листья к ране Тирона, чувствуя, как его кровь пропитывает их, и продолжала шептать, мои пальцы двигались быстро, но осторожно.

Яд был сильным и я чувствовала его, горький и вязкий, как смола, но полынь, что я добавила в настойку, начала действовать. Я влила несколько капель в рот дракона, приподняв его голову, и его губы дрогнули, но он не проглотил – яд сопротивлялся.

Рейн стоял в стороне, скрестив руки, его глаза не отрывались от меня. Я чувствовала его взгляд, тяжёлый, как свинец, и его молчаливое неодобрение жгло кожу. Он не мешал, но и не помогал – просто наблюдал, его лицо было маской, за которой бушевали эмоции.

Я не смотрела на него, сосредоточившись на Тироне, на его слабом дыхании, на том, как его кожа начала медленно розоветь под действием моих снадобий. Вода в ведре закончилась, когда я промыла рану, и я только хотела подняться, чтобы принести ещё, как заметила полное ведро рядом. Я замерла, глядя на него. Рейн сходил за водой, пока я работала. Это был его способ помочь, не говоря ни слова, и я почувствовала укол благодарности, смешанной с виной.

Я продолжила, обрабатывая рану корой ивы, растирая её в порошок и посыпая на края пореза. Тирон застонал громче, его тело дёрнулось, и я увидела, как его веки дрогнули.

Яд отступал, но медленно, и я знала, что ему нужен отдых, тепло, настоящие лекарства. Мои руки, испачканные кровью и травами, дрожали от усталости, а тело, промокшее от пота и росы, начало коченеть от ночного холода. Переживания, страх, беготня – всё это вымотало меня до предела, и я почувствовала, как озноб пробирает до костей.

Рейн, всё ещё стоявший в стороне, вдруг шагнул ближе, его голос был низким, почти ворчливым.

– Нести его в деревню нельзя, – сказал он, его глаза скользнули по Тирону, полные презрения. – Если кто-то увидит императора, это будет конец. Мы заберём его в стаю. Там он будет под нашим присмотром.

Я замерла, мои руки всё ещё прижимали тряпицу к ране. Его слова были неожиданными – он предлагал спасти Тирона, но на своих условиях. Я колебалась, глядя на Рейна, на его твёрдое лицо, и в голове крутились мысли. Доверять ли ему?

После всего, что он сделал, после того, как назвал меня своей истинной? А вдруг это хитрый ход? Вдруг он хочет использовать Тирона, чтобы выманить драконов, или хуже – убить его в стае, когда никто не увидит? Но разве у меня был выбор? Оставить Тирона здесь? Или тащить его в деревню, рискуя, что нас увидят?

– Хорошо, – прошептала я наконец, мой голос был слабым, но решительным. – Но если ты тронешь его… если это ловушка, Рейн, я… я не прощу тебя.

Он кивнул, его глаза смягчились на миг, но в них всё ещё была тень сомнения.

– Я дал слово, Элина, – сказал он тихо. – А волк, давший слово, не нарушает его.

Он наклонился, подхватил Тирона, его мускулы напряглись под плащом, и я увидела, как его челюсть сжалась от усилия. Я прижала тряпицу к ране дракона и мы вместе пошли через лес, к стае, чувствуя, как ночь обступает нас, а луна смотрит на нас, как холодный свидетель.

Тирон

Я летел сквозь тьму, но это был не полёт – это было падение, бесконечное, мучительное. Земля приближалась, её очертания расплывались в бреду, как картина, написанная дрожащей рукой.

Мои крылья, огромные и чёрные, били по воздуху, но каждый взмах был слабее предыдущего, словно они налились свинцом. Яд, этот проклятый яд, проникал в каждую клетку, гася огонь дракона, заставляя его чешую трескаться, как сухая земля под солнцем.

Кровь текла из раны в боку, горячая и липкая, капала вниз, оставляя за мной алый след в ночном небе. Мой разум был затянут туманом, мысли путались, как нити в паутине, но в центре этой бури был свет – слабый, мерцающий, как далёкая звезда, зовущий меня сквозь боль.

Я не знал, сколько времени прошло – часы? Дни? – но я шёл, спотыкаясь, пробираясь сквозь тьму на этот свет. Сначала я был слаб, как новорождённый, мои ноги подкашивались, каждый шаг отдавался вспышкой боли, и я падал на колени, мои пальцы впивались в холодную землю, в корни и мох, пропитанный моей собственной кровью.

Я рычал, но голос был хриплым, едва слышным, заглушённым воем ветра в ушах. Волки. Их вой разносился по лесу, протяжный, полный силы, и он резал меня, как клыки.

«А эти здесь откуда?!» – мелькнула мысль, полная ярости и страха.

Они были повсюду, их глаза горели в темноте, их тени мелькали на краю зрения, но я шёл, ведомый светом, который становился ярче с каждым шагом.

Чем дольше я шёл, тем сильнее становился я – или это был обман? Мои мышцы, ноющие от яда, начинали отзываться, боль превращалась в топливо, и я чувствовал, как дракон внутри меня шевелится, его чешуя проступает под кожей.

Свет манил меня, и в нём стояла она – Элина.

Она была прекрасна, как никогда, её фигура, окутанная мягким сиянием, словно лунный свет воплотился в плоть. Её волнистые волосы падали на плечи, как река из ночи, а глаза, обычно такие упрямые, теперь светились теплом, заботой, что резала меня острее кинжала.

Её губы, мягкие и розовые, шевелились, шепча слова, которые я не мог услышать, но которые отзывались в моей душе, как эхо забытой песни. Она была ангелом в этом аду, спасением в моей тьме, и в этот момент, в этом бреду, я понял, что она – всё, что у меня есть. Моя. Несмотря на волков, несмотря на предательство, несмотря на яд, что отравлял мою кровь.

Я протянул руку к ней, мои пальцы дрожали, но она была так близко, её тепло касалось моей кожи, и я почувствовал, как мир сжимается до одного мгновения – до её лица, её глаз, её света.

«Элина…» – прошептал я, и тьма отступила, но только на миг, прежде чем боль вернулась, унося меня в бездну.

Я очнулся, словно меня сбросили со скалы, а потом толпа орков ещё и потопталась по израненному телу. Боль была повсюду. Острая, пульсирующая, она жгла бок, где кинжал Велариона оставил свою подлую метку, и отдавалась в каждой мышце, как эхо далёкого взрыва.

Мой разум был затянут ватой, мысли путались, словно клубок ниток, который кто-то нарочно спутал. Во рту пересохло, язык казался деревяшкой, а глаза резало, как от слишком яркого света.