В связи с этим следует отметить следующее. Во-первых, методологически необходимо различать то, что произошло в 1944–1945 годах и позднее. Оценки исторического развития этих стран после 1945 года не могут влиять на непреложный факт роли Красной армии в освобождении Восточной Европы от фашизма. Без разгрома фашизма не было бы никакой истории в регионе Восточной и Центральной Европы.

Касаясь оценок развития этих государств после Второй Мировой войны, было бы очень странным и уничижительным к собственной истории как бы вычеркивать из нее почти 40-летний период, когда эти страны, выбрав определенный вариант развития, играли самостоятельную и часто весьма важную роль в мировой послевоенной истории.

Такой подход не исключает того непреложного факта, что они развивались по советской социалистической модели.

Новейшие документы показывают, что в последующие, особенно в 1970–1980-е годы эти страны, вопреки прежним оценкам, проявляли часто бóльшую самостоятельность от СССР, чем представлялось ранее. Их лидеры либо были даже более жесткими в своих идеологических и политических амбициях, либо позволяли себе бóльшую гибкость в отношениях с Западом.

Другой линией противоборства был германский вопрос. Здесь разногласия проявлялись в довольно острой форме уже с конца 1945 года. Разделенные части Германии шли разными путями; именно в Германии сталкивались и разные системы ценностей, и политические интересы бывших союзников в Европе в целом. Германский вопрос был постоянным источником кризисов, часто доходивших до грани столкновения.

При этом и те и другие боялись объединения Германии: СССР видел в этом угрозу возрождения «буржуазной» антисоветской Германии, а западные страны опасались распространения на Запад той системы, какая оформилась на востоке Германии. Именно в Германии был создан некий символ противостояния в виде Берлинской стены, разрушение которой символизировало конец холодной войны.

Одним из главных компонентов холодной войны была гонка вооружений. Сначала атомная монополия давала США серьезные преимущества в конфронтации с Советским Союзом. Советский Союз компенсировал это значительным перевесом своих войск и обычных вооружений, расположенных в Европе. Затем появление в СССР атомного и водородного оружия выровняло положение.

В итоге созданный паритет ядерных вооружений стал одним из главных признаков «биполярного мира»; причем обе стороны постоянно и пристально следили за поддержанием этого равенства.

Следует сказать, что несмотря на отдельные шаги по сокращению вооружений, осуществляемые в результате длительных переговоров, ядерный паритет поддерживался на весьма высоких уровнях, что было пагубно для советской экономики. Она функционировала с огромным перенапряжением, что особенно очевидно проявилось в кризисе советской экономики к началу 1980-х годов.

Холодная война, эпицентром которой была Европа, распространялась и на весь мир. Противостояние или борьба за влияние происходили в Азии и в Африке. Очень часто это противоборство приводило к затяжным локальным конфликтам, межнациональным и межэтническим, или прямым столкновениям двух систем, как это было в период Корейской войны. В дальнейшем холодная война привела к затяжному противоборству в Анголе, Мозамбике и Эфиопии. Таким образом, противостояние стало фактически общемировым. Оно охватывало и разные сферы, в том числе и международные организации, например, Организацию Объединенных Наций.

В общей системе конфронтации одно из центральных мест принадлежало идеологии. После несколько лет оживленных дискуссий и поисков новых документов историки все еще обсуждают вопрос о том, что преобладало в создании холодной войны и в ее эволюции.

В том, что касается Советского Союза, среди американских историков, не говоря уже о европейских, произошло как бы оформление двух противоположных точек зрения. Для одних – в основе всех действий Сталина и его окружения лежали идеологические цели и амбиции, в которых сочетались идеи мировой революции, расширения социализма и «вечные» цели российской имперской экспансии.

Для других – у Сталина и его единомышленников преобладали чисто прагматические намерения, то, что в международной практике получило название «Realpolitik».

Автору представляется, что обе точки зрения имели под собой основания, и одновременно обе страдают односторонностью, поскольку цели советской международно-политической стратегии были более сложными. Скорее можно говорить о синтезе, в котором органически соединились идеологические вопросы и реальные прагматические цели.

Следует подчеркнуть, что идеология играла весьма существенную роль и с западной стороны. Разгул маккартизма в США, преследование в США за коммунистические взгляды, общее наступление против «советской угрозы» составляли значительный компонент в противоборстве Запада и Советского Союза.

Изучение истории холодной войны в этом отношении позволяет сделать более общие выводы о роли идеологии и об ее взаимосвязи с политикой. Речь идет также о формировании «образов других» и закреплении стереотипов восприятия как среди элит, так и в массовом обыденном сознании. Сложившиеся стереотипы обладают значительной устойчивостью, и их преодоление всегда представляет собой сложный и часто весьма противоречивый процесс.

В перечне причин перехода к холодной войне необходимо упомянуть и так называемую проблему лидеров.

Для советского лидера взаимодействие с руководителями Англии и США было совершенно новым явлением. В течение десятилетий он находился в фактической изоляции. И вдруг Сталин почувствовал себя в положении равного перед Черчиллем и Рузвельтом. Они выказывали ему уважение и даже восхищение. Сталин вместе с Черчиллем разрабатывал разделение сфер влияния в Восточной Европе в 1944 году, а в 1945 году вместе с обоими лидерами Запада конструировал послевоенную международную политическую систему.

Все это увеличило престиж советского лидера и его самоутверждение. Многих интересовал вопрос: может ли сохраниться это сотрудничество и доверие, которое установилось между руководителями стран антигитлеровской коалиции и после войны? Но неожиданно ситуация в этом плане резко изменилась.

Накануне конференции в Потсдаме умер Рузвельт, а Черчилль и его партия во время конференции потерпели поражение на выборах в Великобритании, он потерял пост премьер-министра.

И уже в Потсдаме Сталин столкнулся с новыми западными лидерами, с которыми у него до этого не было контактов. По сведениям очевидцев, Сталин был крайне раздражен, он терял доверие к новым лидерам. К тому же новый американский президент Трумэн за спиной советского лидера провел испытания атомной бомбы, что резко усилило к нему враждебность со стороны СССР.

Подобное развитие событий создавало новый личностный психологический климат в отношениях между лидерами коалиции, что в немалой степени влияло и на межгосударственные отношения. Таким образом, и личностный психологический фактор сыграл свою роль в переходе к холодной войне и конфронтации.

В течение многих лет историки, дипломаты, журналисты и другие соревновались во взаимных обвинениях, возлагая на другую сторону ответственность за возникновение холодной войны. В 1950–1960-х годах историки-ревизионисты в США заговорили и об американской ответственности; затем З. Бжезинский написал в годы разрядки о фатальном стечении обстоятельств, приведших к холодной войне.

Хотя рецидивы попыток переложить ответственность на другую сторону не прекращались, мы разделяем позиции тех, кто считает, что возникновение холодной войны было результатом геополитических изменений после Второй Мировой войны, возрождении ценностных противоречий, которые усиливали резкую критику друг друга, взяв курс на конфронтацию и жесткое противоборство.

А дальше холодная война приобрела собственную логику развития, в которой борьба и конфронтации воспроизводили себя и продолжали усиливать международную напряженность.

Среди историков и политологов проходят дискуссии о сущности Ялтинско-Потсдамской системы и о том, в какой мере эта система была связана с холодной войной – либо вызвала ее, либо постоянно давала ей новые импульсы.