— Что ж. Я дала тебе шанс. Я дала шанс им, — королева вдруг схватила за волосы мужчину-дроу, больно натянув белоснежные пряди. Женщина взбрыкнулась, но ее тут же уронили на землю. Все произошло слишком быстро. — Но смерть, она всегда берет свое, — Каланта одним точным движением вонзила свой меч в обнаженную спину пленника. Варасса застыл, глядя как с торчащего из плоти острия кровь капает ему на сапоги.

— Рига! — пленница завыла, рванув на себя цепи. Легионерша пошатнулась, едва удержав ее. Разъяренной львицей, женщина рыхлила ногтями землю, пытаясь добраться до омертвленного тела. — Рига! — ее вопль напоминал плач земли. Варасса застыл, когда дроу вцепилась в полы одеяния королевы. — Следующей убей меня. Их отпусти, слышишь? Они ничего не знают. Только я, я все знаю! — пленница зарычала, и слезы лились из ее глаз. Каланта ласково улыбнулась, сев возле нее на корточки.

— Женщин мы не убиваем, милая. Ты будешь жить, и мы тебя отпустим. Потому что только женщины достойны жизни, — прошептала она ей на ухо. Дроу дернулась.

— Вы безумны, — прорычала она и, как сумела, закрыла оставшихся мужчин собой. — В безумии своем и захлебнетесь.

— Увести и казнить всех троих, — Каланта устало поморщилась, и легионерши послушно потащили пленников прочь.

— Химера придет за вами, и тогда жизни будут достойны все, — крикнула дроу, прежде чем исчезнуть за шатровым брезентом.

Внутри остались только Каланта, Эштар, Варасса и мертвый эльф. Рига, его зовут Рига. Принц опустил взгляд на труп, и его сердце замерло. Он мог спасти хотя бы троих, а сейчас их убьют. Он мог спасти их, но выбрал собственные трусливые убеждения. Вар посмотрел на мать, пытаясь увидеть на ее лице хотя бы тень сожаление. Бесконечная и безнадежная пустота. Каланта и его бы убила, если бы могла. Собственными руками, прямо в этом шатре, потому что так будет проще.

— За гнусную ложь я прикажу тебя покарать на третий день. Сразу после ты отправишься в Эголлу, — медленно, почти торжественно объявила королева. — А до тех пор ты будет тренироваться со всеми, сражаться со всеми. Можешь обманывать союзников, как хочешь, мне нет до этого дела. Урезать ему паек, приставить надзирателей.

Эштар кивнула и, получив разрешение, вышла прочь.

— Я не убила тебя только потому, что ты обещан Сильванне. Ни причиной больше, — прошипела Каланта и вдруг схватила сына за горло, вонзив острые когти в его шею. Тот не шелохнулся. — Я надеюсь, она сдержит слово, и накажет тебя куда изобретательнее, чем я.

— Обязательно расскажу вам о том, как накажет меня княжна, — огрызнулся Варасса. Мать презрительно фыркнула, больно оцарапав его кожу. Ненавистью искрились ее глаза. Вар и не помнит, когда она смотрела на него с любовью, да и было ли такое когда-то?

— Если останутся силы говорить, — Каланта ядовито усмехнулась, задев когтями рабскую метку. Клеймо тут же отозвалось болью. — Ты сам все испортил, — неожиданно сказала мать, но хватки не ослабила. — Непокорный мальчишка. Веди ты себя нормально с самого начала, ничего бы не было, — она начала шипеть, и в серых глазах застала сталь. — Ты не единственный, кто был той ночью в южном крыле. Я знаю, что кто-то провел этих глупцов-мятежников через секретные галереи, о которых знали немногие, — неожиданно сообщила Каланта, а ее лицо подернулось тенью. Варасса замер. — Знаю, что ты слишком труслив, чтобы идти против меня.

— Тогда почему? — принцу не хватило сил закончить вопрос, но, кажется, Каланта поняла его смысл. Ее губы искривились в злой улыбке.

— Потому что только женщина имеет право смотреть таким взглядом, каким смотришь ты, — выплюнула королева, резко отняв руку от его шеи. Вар закашлялся. — Поэтому ты всегда будешь рабом, всегда будешь кому-то принадлежать, чтобы твой вздор не вышел за грани дозволенного.

С этими словами Каланта вышла прочь, оставив сына ждать рассвета третьего дня. Варасса прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Последняя фраза матери набатом стучала в его голове, не желая затихать. Королева ведома не ненавистью, а страхом, горячим, тяжелым, как раскаленные кандалы. Вар помнил, что мать никогда не была к нему ласковой, с самого детства она смотрела с напряжением, с какой-то странной опаской, приглядывалась, наблюдала. Тот мятеж, когда южане предприняли попытку захватить дворец Альпутты, служил только причиной, чтобы изничтожить угрозу в лице Варассы раз и навсегда. В Эголле верили, что первым рождается сын — жди беды, а сын в королевской семье так и вовсе был равносилен концу династии.

Каланта отчаянно боялась собственного наследника, и то, что он осмелился лгать ей столько лет, напугало ее еще сильнее.

Однако принц не думал об этом. Он сидел на холодной земле, а перед глазами мелькали лица пленников, которых ждала смерть, если они уже не висели в петлях перед обеденным шатром, где всегда было полным-полно народу. Варасса вздрогнул, погруженный в густое и мрачное чувство вины. Он столько лет спасал жизни, столько раз рисковал, но сегодня… сегодня что-то преломилось в нем. Горечь застыла на его губах.

Королева накажет его раскаленной плетью, и эти шрамы рано или поздно заживут, но то будет кара за неповиновение. Расплата за погубленные жизни должна быть другой.

Вар в последний раз посмотрел на мертвого Ригу и на одеревеневших ногах вышел прочь из королевского шатра, который весь целиком был выпачкан в крови.

Южные Топи считались вражеской территорией едва ли не с начала времен, потому что там правили дварфы, сильный, непоколебимый народ рудокопов. Дварфы не желали мириться с господством эльфов и гоблинов, они хотели быть свободными во всех смыслах этого слова. Дварфы были очень дружны с людьми, которых прочие гнобили за их слабость. Самые сильные объединились с самыми слабыми и поплатились за это смертью. Дварфов на Миагере осталось так мало, что они не могли надеяться на возрождение своей расы, но, тем не менее, они сражались с альянсом так же яростно, как и сотни лет назад.

Единственные эльфы, с которыми смогли ужиться дварфы, стали дроу. Все малочисленные народы Миагеры объединились под знаменем рогатой львицы, пытаясь отвоевать свое право жить. Среди южан были и гоблины, и лумы, и лунные эльфы, которые не смирились с законами Четырех Солнц. Сейчас же к ним присоединились еще и оборотни.

Варасса нахмурился, бросив еще один взгляд в сторону леса. Его одолевало сомнение, ведь против могучего медведя не выстоит даже глимма-легионерша. Если Южные Топи смогли призвать на помощь оборотней, это серьезно переломит ход войны. Принц здраво понимал, что ничья победа в этом противостоянии не принесет желанного мира. Обиженные и озлобленные южане обязательно попытаются отомстить за все, что творил альянс, а в случае победы Эголлы, Амирака и Красногорья, Южные Топи будут уничтожены, выжжены подчистую. Оставалось верить, что Химера не даст этому произойти, а иначе… Каланта поработит южан, как поработила сына, и никто не скажет ей слова против.

— Война — самое гнусное, что могло только случиться с Миагерой, и я не буду потакать ее продолжению.

Если только Сильванна наденет на голову ивовый вннец… лишь тогда у мира появится шанс. Вар нахмурился собственным мыслям, ведь знал княжну непозволительно мало времени, отчего такая уверенность в нерушимости ее обещания? Уверенность в том, что она выберет мир, а не бойню? Власть меняет людей, она раздирает их изнутри, травит, погружает в мрак, ему ли об этом не знать? Каланта давным-давно увязла в этом болоте, откуда не было пути к свету. Но Варасса был уверен, что Сильванна обернет это болото чистой рекой, и если будет так, он будет верен ей до тех пор, пока не оборвется его жизнь.

Принц дошел до своего шатра, а лагерь накрыла ночь. У входа в свое обиталище, он увидел двух суровых легионерш и, стараясь не обращать на них внимания, проскользнул внутрь, плотно запахнув тяжелые ткани. В шатре было еще темнее, чем на улице. Варасса на ощупь нашел свечу и зажег огонь, проделав то же самое с походным очагом. Тут же запахло углями и деревом, свет пламени осветил скудную обстановку. Вар достал остатки дневного пайка, которую предусмотрительно отложил. Каланта часто наказывала сына голодом.