— Скажи, что мне сделать для тебя? — Вар почти умолял, как умоляют заблудившиеся странники.

Сильва подняла на него взгляд, в котором читалось слишком много всего, чтобы истолковать это словами. Но ярче и неистовее всего горела благодарность, такая пламенная, что могла бы согреть целый мир. Варасса не сдержался и осторожно, почти невесомо, коснулся светлых волос, взлохмаченных, немного влажных из-за растаявшего снега. Он бы мог любоваться этой женщиной вечно.

— Просто будь рядом со мной, — тихо попросила Сильванна и, резко схватив его за ворот одежд, притянула к себе. — И целуй, целуй, целуй… — она прошептала это в его губы, и Вар приоткрыл рот в отчаянной нехватке воздуха. — Всю эту бесову ночь напролет…

Варасса прижался к ней жарким поцелуем, едва ли не врезавшись в прохладные после мороза губы. Сильва выдохнула, набросившись на него с остервенением и дикостью. Он может стать для нее отдушиной до завтрашнего дня, может позволить оставить на себе все терзания и муки, которые глодали ее душу. Может забрать все мысли и обиды, позволить забыться в сладкой, исступленной неге. В эту ночь. И все ночи после.

— Подожди, подожди, — Сильванна отстранилась, схватив его за плечи. Глаза ее сверкали, она тяжело дышала. — Гринько, поди сюда, окаянный! — неожиданно прокричала она на красногорском наречии куда-то в сторону, и Вар вздрогнул.

— Не велите казнить, княжна, велите миловать! — задорный мальчишеский голос разбил тишину коридора, и Варасса обернулся, встречаясь с раскосыми карими глазами щербатого паренька. Тот в открытую пялился на иноземного принца, явно не собираясь просить за это прощения.

— Сейчас ты получишь у меня, — пригрозила Сильванна, нахмурившись, но в ее голосе угадывалась улыбка. — Поди сюда немедля.

Гринько хохотнул и подбежал к ней, словно знал, что княжна его не обидит, не посмеет. Вар с молчаливым удивлением наблюдал за развернувшейся картиной.

— Чего шныряешь здесь, а? Пройдоха, — Сильва схватила мальца за ухо в шутливой манере. Тот расхохотался еще пуще.

— Девахи шептались, что вы вернулись, вот я и пошел поглазеть. Соскучился — страшно! Отпустите, милая княжна! Я вам пряников с кухни утащу. С клюквенным вареньем, вкусные!

— Уже успел умыкнуть, как погляжу, — Сильванна оставила мальчишечье ухо в покое и скрестила на груди руки. — Послушай-ка меня, Гринько, — она посерьезнела. — Сейчас отведешь барина в баню, — кивок в сторону Варассы. — Потом найдешь Лельку и спросишь, где чистые рубахи. Принесешь барину в баню — переодеться, — она махнула на одну из дверей. — Сюда же вели подать ужин. Ясно тебе? И печь разожги. Пусть подготовят перину. Сделаешь все тихо, никому не скажешь — получишь три золотые монетки. Перестанешь так лыбится, дам четыре.

— И что же, княжна? И барина-то вам назад вернуть надобно? — парнишка с трудом перестал весело щериться и окинул Вара внимательным взглядом.

— Да. Не смей паясничать. Ну? Дуй отсюда, — Сильва шикнула на него, и Гринько, хохотнув, поспешил вперед. — Иди с ним, — она обернулась к Варассе, ласково улыбнувшись. — Увидимся позже, — ее обещание как божья милость.

Вар отрывисто кивнул, с бесконечным трепетом коснувшись самыми кончиками пальцев ее щеки. Сильванна перехватила его ладонь, прижавшись губами к запястью. На долю секунды, и почти сразу отпрянула.

— Вы пойдете, барин, али нет? — крикнул Гринько, заставив обоих помрачнеть. — Бани остынут, как пить-дать.

Варасса хмыкнул и, задержав ладонь в руке Сильванны еще ненадолго, поспешил за настырным холопом, который едва ли не подпрыгивал от нетерпения. Княжна осталась позади, и Вар, обернувшись, успел поймать ее взгляд, пока ближайший угол не разделил их.

Гринько маячил где-то впереди, успев убежать. Варасса, фыркнув, прибавил шагу, пытаясь догнать резвого мальчишку. На вид ему было около тринадцати, совсем еще ребятенок. А еще он был простым человеком, принц догадался об этом по запаху, лишенного привычной магии. Все обитатели Миагеры, от эльфа до лума имели свой собственный, «магический» аромат, который могли уловить только гоблины и… оборотни. Варасса особо не вникал в возможности собственного обоняния, но мог с уверенностью сказать, что запах свежего снега и углей, которым веяло от Сильванны, мог различить только гоблин.

Люди пахли просто людьми — живыми существами, в которых магии было даже меньше, чем в луме, не являвшемся колдуном. Вообще, люди и лумы — единственные народы Миагеры, рождающиеся без магии. Но если для людей это естественно (они всегда лишены способности колдовать от рождения), то лумы — лишь в редких случаях, просто по невезению.

Сильванна не была волшебницей, она была обычной. И в то же время самой особенной на свете.

— Правду говорят, барин, что княжна выйдет за вас? — неугомонный Гринько дождался, когда Сильванна будет слишком далеко, чтобы услышать его вопрос, и уставился на Варассу.

— А сам ты как думаешь? — Вар прищурился, справедливо рассудив, что травить слухи не станет. Он мало что знал о нравах княжеского окружения.

— Думаю, что княжна слишком хрупкая для такого, как вы, — паренёк пожал плечами, задумавшись. — Я видал гоблинов издалека, они громадные и зелёные… но вы не похожи на них. Но всё равно рядом с вами княжна выглядит такой маленькой. — Он прижал ладонь ребром к середине своей груди, подчёркивая разницу в росте.

— Это плохо? — принц посмурнел.

Гринько поджал губы, будто размышляя, стоит ли говорить дальше.

— Не знаю. Но прошлый жених был куда подходящее, барин. Не обижайте-с.

— Ты знал его, да? — Варасса попытался придать своему лицу более дружелюбное выражение.

Мальчишка оживился и кивнул.

— Ага! Асен, купеческий сын. Он всегда был добр ко мне — сладости дарил, деревянных зверей мастерил. А ещё… — Гринько замялся, но потом выпалил: — Он был так красив, что, когда княжна рядом с ним шла, люди останавливались и смотрели. Как будто они вдвоём — сама весна в человеческом обличье. И все говорили, что дети у них будут — словно с лубочных картинок.

Варасса почувствовал, как в груди что-то сжимается, но заставил себя спросить:

— И… что говорят теперь?

Гринько замолчал. Долго. Слишком долго. Наконец, он поднял глаза на принца — не со злобой, не со страхом, а с чем-то куда более горьким: с жалостью.

— Говорят… что княжна выбрала вас не сердцем, а головой. Что она больше никогда не улыбнётся так, как улыбалась ему. А вы… — он запнулся, но закончил тихо, почти шёпотом: — Вы всегда будете знать, что она видит его, когда смотрит на вас.

Варасса не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как эти слова медленно впиваются в него, как нож между рёбер.

А Гринько, словно не понимая, что только что сделал, добавил совсем уже бесхитростно:

— Но вы же не обиделись, барин? Вы же и сами понимаете…

Гарпия улизнула из княжеского терема около получаса назад. Она мчала заметенными тропами ночного леса, игнорируя снег и стужу. Наемница готова была вернуться в Красногорье, ведь успела приглядеться к Сильванне. Новоиспеченная принцесса Эголлы была слишком верна себе и своим убеждениям, она в кровь разобьется, но исполнит все свои обещания. Гарпия это знала, поэтому мчала сквозь буран в сторону Жженого грота.

Ведьма сказала, что убийство принца обернется трагедией для Сильванны. Наемница не верила в эти глупые сказки, но рисковать единственной надеждой Миагеры не могла. Ей нужно знать правду.

Химера заявила, что волноваться не о чем, что нужно следовать изначальному плану Союза — устранить королеву Каланту и принца Варассу сразу после свадебной церемонии, когда Сильванна станет полноправной и неоспоримой кронпринцессой. Гарпия уже не была так уверена в этом, ибо с самого первого дня в Эголле наблюдала за княжной, за тем, как она говорит, как держится. И как привязывается к своему жениху, с каждым днем все сильнее. Наемница даже справедливо беспокоилась за свою жизнь, ибо Сильванна придушит ее собственными руками, когда узнает, что именно она, правая рука Химеры, обрекла принца Варассу на все те пытки, которые он пережил на мысе Никса.