— Да, — я медленно кивнула, размышляя над ее словами. — Поистине чудо. Когда мы разберемся с Вратами, когда все станет хорошо… мы сможем стать твоей семьей, Клео?

Оборотница застыла, уставившись на меня так, словно только что увидела. Я видела, как вспыхнула ее магия, слышала, как встрепенулось ее сердце. Мы смотрели друг на друга, а за окном все яростнее билась метель.

— Нет, Виви, — волчица качнула головой. А потом прижалась к моей груди. — Вы — уже моя семья.

Мы простились через пару минут. Она умчала в Вороний лес по лунным тропам, чтобы остаться в объятиях своего нареченного до самого утра, а я шла в другую часть терема, чтобы быть с Варассой вопреки всему. Наверное, я должна была задуматься над словами Ганны, наверное, мое сердце должно было разбиться и разорваться, но вместо этого я убедилась в правильности своего решения. Люди охотнее всего осуждают то, что не в силах понять, но именно это и является истиной.

Искра сказала, что тот, кто играет с чужим сердцем, не заслуживает счастья. Имела ли ведьма в виду меня или какую-то метафору — я не знала. Однако я любила Асена, и была точно в этом уверена. Моя вина лишь в том, что я не сумела пронести эту любовь через года и горе утраты, она истлела, осыпалась пеплом на мою голову. Асен проснется, я клянусь богам, и я понесу свое наказание, какое он мне определит, заслуженно и беспрекословно.

Гринько, несмотря на свою непоседливость, сделал в точности все так, как я сказала. Я прикрыла за собой дверь в нагретую печью опочивальню и полной грудью вдохнула аромат теплого дерева и горячей еды.

Отец наверняка уже знает, что я поступилась его скрытыми намеками. Никакая воспитанная девица Красногорья ни за что бы на свете не возлегла с мужчиной до свадьбы, никакая бы не перечила старшим, высказывая свое неповиновение. Никакая другая, кроме меня. Я нарушила обет дозамужней непорочности в семнадцать во зло богам и отцу, потому что знала, что мне за это ничего не будет. Я была уверена в Асене, которому тоже было глубоко плевать на пересуды. Наверное, прежде всего я полюбила его смелость и готовность кинуться вместе со мной в омут, а уже потом его самого.

Скрипнула половица, зашуршали ковры под чьими-то тяжелыми ступнями, и я тихо выдохнула и прикрыла глаза, наслаждаясь знакомой магией. Варасса тоже чувствовал меня, но отчего-то робел, не спешил подходить, и я тогда я обернулась, встречаясь с ним взглядами.

Расшитая красными нитями рубаха липла к его распаренному после бань телу, а мокрые волосы были собраны в небрежный пучок. Вар смотрел на меня с каким-то беспокойством, и мне пришлось стряхнуть с себя все лишние мысли. Я сразу подметила, как судорожно принц натягивал рукава, словно намеревался что-то укрыть от меня, спрятать.

— Что случилось? — я вопросительно склонила голову и никак не могла понять, что меня так смущало в его внешности, нечто неуловимое. — Почему ты так смотришь?

— Красногорские бани, видно, придумали для пыток? — недовольно пробурчал Варасса, а я, опешив, несколько секунд просто смотрела на него. А потом расхохоталась, так громко и несдержанно, что, казалось, задрожали стены.

— Ха-ха, Вар! — я схватилась за живот, пока он глядел на меня исподлобья, тоже улыбаясь. — Я даже не думала… ха-ха! Для пыток! Сказал же! Боги!

— Это так смешно, Сильва? — Варасса сделал ко мне шаг, и на таком расстоянии я чувствовала, как горяча была его кожа. Весь он пах сушеными травами, березовыми вениками и смолой.

— Обычно после бань мы сигаем в прорубь, — я отдышалась.

— Безумие, — Вар остановился совсем рядом со мной, глядя сверху вниз. За всеми этими шутками скрывалось волнение, склизкое, как клубок змей.

— Ты не представляешь, какое, — тихо ответила я, перестав улыбаться, и бросила быстрый взгляд на оттянутые рукава его рубахи. Мои собственные запястья жгло призрачным, почти неощутимым, но мучительно болезненным огнем. — Что случилось? — я повторила свой вопрос, коснувшись самыми кончиками пальцев его ладоней. — Я вижу твое смятение, Вар.

— Все в порядке, Сильванна, — тихо произнес он, не спуская с меня прямого, тяжелого взгляда. Там застыл вопрос, который Вар не сумеет озвучить никогда в жизни.

Я вздрогнула и резко дернула его рукава вверх, обнажив предплечья. Нежная кожа запястий была покрыта сеткой тонких розовых ожогов. Варасса отшатнула от меня, но я крепко вцепилась в его локти, не давая отойти. Я же знала, что язык у Гринько без костей, знала, какими жестокими бывают люди Красногорья, падкие на слухи и зависть. Я же все это знала, и все равно отпустила Вара в самое гнездо этой черноты.

— Это вышло случайно, — прошептал он, а я глядела на его руки, такая бессильная против его горя. Я бы могла поклясться ему в любви, могла бы заверить, могла бы…

— Как скажешь, — так же, едва шевеля губами, сказала я. — Нужно, наверное, обработать?

— Ваши слуги не знают, куда отнесли мои вещи, — Варасса покачал головой, с сожалением глядя на меня, словно винил себя в том, что я увидела эти ожоги. — Утром я со всем разберусь, и… Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно, чтобы ты перестал себя истязать, — вспылила я, поздно прикусив язык. Вар нахмурился, мягко высвободившись из моей хватки.

— Еда остынет, — совершенно невозмутимо заметил он, прошагав мимо меня к столу. Я беспомощно опустила руки, глядя ему в спину. Внутри меня переворачивались моря. — Ты… отужинаешь со мной? — Варасса посмотрел на меня, и в его глазах угадывалась мольба, против которой я ничего не имела.

— Да. Конечно, — я сипло выдохнула и подошла к нему. Ароматы и аппетитные яства меркли на фоне того, что творилось в моей душе.

Впервые за долгое время я была до обидного бесполезна. Я малодушно поверила в то, что моя просьба возымеет силу, и Вар перестанет мучить и наказывать себя, но какой же обманутой я оказалась. Эта боль корнями вцепилась в его душу, и, оборвав соцветие, я не излечила ее полностью.

Мой несчастный, израненный мужчина.

Я, шумно выдохнув, припала к его груди и крепко стиснула ткань влажной рубахи. Варасса напрягся, но почти сразу обнял меня в ответ. Просто позволь мне вдыхать твой запах, просто разреши впитывать твое тепло. Я жадно хватала ртом воздух, скользя ладонями по его спине, исписанной шрамами. Все его тело — один сплошной незаживающий шрам. Вар задумчиво гладил мои волосы, но не так, как обычно, а словно пристыженно, неуверенно.

Я подняла взгляд на его лицо, чтобы сказать хоть что-то, но вместо этого пораженно выдохнула, заметив на его щеках и лбу россыпь крошечных родинок. Они прятались в уголке губ, на подбородке, под глазом и над левой бровью, словно упавшие звезды.

— Что это? — я потянулась пальцами к его лицу, и Вар отпрянул.

— Не волнуйся. Я избавлюсь от них завтра. Все зелья, которые я наносил на кожу, смылись в ваших банях, и придется готовить новые.

— Что? — я уставилась на него так, словно он вдруг заговорил на неизвестном мне языке. — Зачем?

— Чтобы скрыть это, — Варасса дернул плечом. Его магия побледнела. — Мне жаль, что ты это видишь. Они выглядят так…

— Прекрасно, — выдохнула я, обхватив его лицо обеими руками и потянув на себя. Вару пришлось наклониться. — Я уже и не думала, что ты можешь быть еще краше.

Принц посмотрел на меня с абсолютным непониманием. Жестокие законы Эголлы вытравливали из мужчин все «недостойное» и «неприглядное». Слезы называли слабостью, гнев — невоспитанностью, страх — позором, а родинки считались уродством.

Здесь, в Красногорье девушки из знатных семей до крови стирали кожу пемзой и ядовитыми белилами, лишь бы соответствовать прихотям мужчин. Дочь одного барина, чья семьи жила на севере Угры, в пятнадцать лет ослепла от свинцовых притираний, но все равно каждый день просила чернавок продолжать процедуры.

«Лучше слепая, чем некрасивая».

Мы все, мужчины и женщины, были узниками чужих безумств.

— Придворная колдунья еще при рождении определила мне проклятую судьбу, — Вар прикрыл глаза, ластясь к мои ладоням. Я нежно огладила его щеки.