— Я обещана другому мужчине. В Красногорье у меня остался жених, — признание слетело с моих губ подобно стреле. — Он был повержен магом, и уже три года спит проклятым сном. Но я знаю, что однажды он проснется, и тогда… тогда мы снова будем вместе. Прости меня, Вар. Все эти сказки о нареченных только сказки, и они никогда не станут моей реальностью.

— Ты говоришь все это, потому что собираешься уйти? — принц ослабил объятия, и его губы искривились от боли.

— Да. Я уйду. И все, что произошло вчера и этим утром, должно забыться, — ровно произнесла я, с удивлением понимая, что моя холодная маска удобно легла обратно на лицо. — Я предупреждала об этом и не хочу нести ответственность за то, что ты, возможно, чувствуешь. Я больше не желаю с тобой видеться и говорить. Так будет лучше.

— Для кого? — мужчина неожиданно обнажил клыки, внимательно глядя в мои глаза.

— Для нас обоих, — я нахмурилась, попытавшись слезть с него.

— Ложь, — прошептал принц, лишь на долю секунду сжав мое запястье. Я не успела взбрыкнуться, как он отпустил меня, давая мне полную свободу во всех действиях. Даже если они приведут к смерти его души.

— Как угодно, — я равнодушно пожала плечами, сразу увидев на полу комнаты свой сарафан. На нем же лежали два венца из волчьих ягод, мой и Варассы. — Я поступаю жестоко и несправедливо, но я…

— Не нужно. Вы не должны передо мной оправдываться, принцесса, — тяжелое «вы» резануло по слуху. Вар тоже поднялся на ноги, прижав к паху одеяло. — Я не должен был допускать даже мысли о том… — он неожиданно осекся, и я оглянулась через плечо, встречаясь с его полным мучений взглядом.

— О чем?..

— О том, что значу для вас больше, чем вы хотите показать, — смело продолжил он, а я жадно схватила ртом воздух, словно утопающая.

— Да. Зря ты так думал, — глухо отозвалась я, нацепила сарафан прямо через голову и уже собралась поднять венки, но так и застыла с вытянутой рукой.

Встрепенувшись, я прошла мимо. Все произошедшее останется в этой комнате и забудется навсегда. Так будет лучше… не для меня, потому что сейчас моя душа рвалась и стенала от боли. Не смогу забыть, не смогу оставить. Эти глаза, темные и жаркие, эти губы мягкие и ласковые. Саму себя истязаю, обрекаю на пытки. Не хочу без него, не хочу без Вара.

— Служанка занесет порцию дурманки. Лекарка сказала, этого хватит на месяц, — сухо произнесла я, не оборачиваясь. — Я освобождаю тебя от рабского бремени, пусть только на словах. Ты мне ничего не должен.

— Как пожелаете, принцесса. Но знайте, что своих клятв я не забираю. Я буду верен вам до конца своих дней. И ждать буду каждую секунду жизни, — голос Варассы был стальным и сильным, будто не ему только что разбила сердце взбалмошная девчонка. Я сжала зубы.

— Нет. Забери свои слова назад, — прорычала я, гневаясь на него за то, что он был лучше и смелее меня. — Не нужна мне твоя верность.

— И не подумаю, — заявил принц, и я резко развернулась к нему. Наши взгляды столкнулись, а тела до сих пор хранили запах близости. — Вы — моя путеводная звезда.

— Я сломаю тебя, Вар, — прошептала я, едва справляясь с желанием упасть обратно в его объятия. — Одумайся.

— Я все выдержу, — мягко заверил он, а я едва ли не задохнулась от всепожирающей тоски. — Я люблю тебя.

Я вскрикнула от ужаса, замотав головой. Варасса протянул ко мне обе руки, но я отпрянула и выскочила за дверь, оставив его совершенно одного.

Я бежала до тех пор, пока не наткнулась на сторожившую у лестницы Нингаль. Наставница выглядела так, словно совершенно не удивилась моему появлению. Краем сознания я вспомнила, что советница должна была удостовериться, что ритуальная ночь Аисит-э прошла по всем правилам. Я криво ухмыльнулась, гордая за то, что не посмела истязать Варассу, не стала плясать под дудку жестокости и ненависти. Напротив, я поступила еще хуже.

— Выглядишь зловеще, — поделилась Нингаль, скользнув по мне изучающим взглядом. — Испила мальчишку досуха?

— Что такое зимовница? — вместо ответа спросила я, обняв себя руками. Говорить о Варассе сейчас не хотелось. И вообще никогда. Я высеку его имя на своем сердце и больше никогда не упомяну.

— Отрава, — наставница равнодушно пожала плечами, направившись в сторону южного крыла. Я, содрогнувшись, поспешила за ней.

— В каком это смысле, а?

— А в том, что мужчины пьют ее, чтобы обесплодить свое семя. Эголла — единственное королевство, где зелья вливают в мужчин, а не женщин, — в голосе Нингаль взыграло торжество. — Зимовница варится из ядовитого растения и приносит сплошную боль.

— Какую? — с моего лица схлынули все краски, а голос стал безжизненным.

— Сильная резь внизу живота, — глимма принялась загибать пальцы, — мигрени, жар, рвота, проблемы с мочеиспусканием… и кровяные выделения из гениталий. Не знаю всего списка, спроси лекарку, если так интересно, — Нингаль махнула рукой в неопределенном направлении. — Чего же ты переживаешь, не твоя же проблема.

Не моя. Я прикрыла глаза, пытаясь стряхнуть с себя все эмоции. Вот только Вар — моя и боль, и мука, и свет, и нежность.

— Почему медицина не ищет более безопасных путей? — глухо спросила я.

Мы шли по залитой солнцем галерее, где еще не были слышны утренние разговоры слуг и смех стражниц. Тишина, уютная, теплая, не вязалась с тем, что творилось в моей душе. Я оставила Варассу в той проклятущей комнате мучиться от действий яда и даже не потрудилась выяснить прежде, безопасен ли общепринятый в Эголле метод предотвращения беременности. В Красногорье снадобья, которые пили женщины, не имели таких воздействий.

— Потому что мужчины тысячи лет назад позиционировали себя как сильный пол, — Нингаль покосилась на меня и вздохнула. — Стерпеть боль для них — пустое. Тем более, что при родах женщина испытывает муку куда более сильную.

— Сколько еще веков будет длиться это наказание? — я качнула головой, уговаривая себя не совершать необдуманных поступков.

— Столько, сколько потребуется, — сурово отрезала советница, заставив меня вздрогнуть. — Ты вчера стала принцессой, Сильванна, поэтому будь добра оставить это милосердие при себе. Здесь оно никому не нужно. Тем более принцу Варассе, — впервые за время нашего знакомства она назвала его по имени. — Не забывай, что точно так же, как для тебя святы и любимы нравы Красногорья, так же и он чтит традиции Эголлы.

— Моя ошибка, — я поджала губы и расправила плечи. — Пусть этот разговор останется между нами.

— Разумеется, Ваше Высочество, — Нингаль сжала мой локоть в знак поддержки. — Отдыхай, девочка. Впереди сложный день.

Я перевела взгляд на дверь, ведущую в мои покои, и внутренне содрогнулась от мысли, что сейчас все придется рассказать Клео. И я буду плакать до потери сознания, сжимая пальцами волчью шерсть. Жаль, что я не могла себе позволить подобную роскошь.

Нингаль ошибалась. Я ненавидела традиции Красногорья, диктующие женщинам быть тихими и покорными, я их не принимала, не чтила. И была уверена, что и Варасса так же относится к зверским нравам Эголлы. Только вот у меня хватило сил вырваться из тисков, а он… он сейчас мучился от яда зимовницы, лежа на ошметках своей души, которую я разорвала собственными руками.

— Мрак, — прорычала я вслед удаляющейся Нингаль и резко распахнула двери в свои покои.

Клюква подняла морду и, как только я заперлась, обернулась человеком. Она втянула носом воздух, и на мгновение ее губы растянулись в улыбку, но когда подруга поймала мой взгляд, вся ее веселость сошла на нет. На одеревенелых ногах я двинулась в ее сторону, и Клео, подскочив, поймала меня в объятия.

— Что случилось, Виви? Почему ты вернулась так рано?..

— Я оставила его. Навсегда оставила. Больше не приду к нему. Ты говорила, что я делаю ему больно, и я… я больше не буду. Я так решила.

— Что. Случилось? — Клео обхватила ладонями мое лицо, и на ее лбу появилась глубокая морщинка.

— Он сказал, что любит меня, и я сбежала, — резко ответила я, отвернувшись. — Я сказала, что он для меня ничего не значит.