Я закидываю ее ногу себе на плечо, мой член напрягается под ширинкой от открывшегося вида — она розовая, раскрасневшаяся, влажная. Когда я провожу по ней языком, Денвер издает прерывистый вздох, и один только этот звук может стать моим концом. Я прижимаюсь к ней всей поверхностью языка, поглощая ее вкус, ощущая ее, осознавая, что она, блядь, моя.

Она шепчет мое имя, и звук переходит в тихий стон, когда я провожу языком вокруг ее входа, а затем мягко сосу ее клитор. Я ввожу два пальца внутрь, ее сжатие охватывает мои костяшки, а ее возбуждение обволакивает мои пальцы.

— Ты промокла насквозь, любовь моя, — говорю я. Она вращает бедрами, притираясь к моей руке, пока я медленно двигаюсь внутрь и наружу в ее влажном жаре. — Хорошая девочка. Двигайся на моих пальцах.

Она стонет от похвалы, а я сосу и лижу ее клитор, очерчивая круги, покусывая, пока ее движения не становятся беспорядочными, а оргазм не оказывается близко.

— Ты собираешься кончить мне на руку, маленькая птичка?

Ее ответное да переплетается с тихими стонами и вздохами, и, когда я смотрю на нее, бретелька ее платья спадает, и она массирует грудь, катая сосок между пальцами.

Я люблю ее такой. Она слаба только для меня, разбита только ради меня. ДеЛюкс, рассыпающаяся на части для меня.

— Рейнджер... — Ее оргазм накрывает ее с головой, мои костяшки сжимаются от каждого пульсирующего толчка, и она повторяет мое имя как молитву, ее дыхание становится прерывистым.

Я снимаю ее ногу с плеча и встаю. Она оседает на стену, ее улыбка мечтательна, глаза закрыты, пока я расстегиваю ремень. И, как бы я ни жаждал трахнуть ее, я на секунду замираю, чтобы полюбоваться ею.

Румянец на щеках. Пухлые губы, которые я целовал тысячу раз.

Она открывает глаза, серые, цвета потемневшей стали в полумраке комнаты. Она знает, каким взглядом я смотрю на нее, знает, что я чувствую, и тянется, чтобы ухватиться за мою куртку.

У нас были сотни моментов, но такие, как этот, случались редко. Первый был четыре года назад у кофейни, когда она заставила меня рассмеяться, и любовь, которую я всегда испытывал к ней, удвоилась. Второй — в день нашей свадьбы, когда я танцевал с ней и сказал, что не облажаюсь. А третий — сейчас, гораздо менее романтичный, но не менее значимый.

Я убираю волосы с ее лица, мое сердце теплеет, когда она прижимается щекой к моей ладони. Я говорю:

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Но нуждаешься ли ты во мне до сих пор?

— Трахни меня, пока никто не заметил, что нас нет, — говорит она, притягивая меня ближе, и я отбрасываю эту мысль, пока она не испортила момент.

Я поднимаю ее, и в тот момент, когда мой член погружается в ее тесноту, я забываю о сомнениях. Я позволяю ее теплу завладеть моим вниманием, пока трахаю ее у стены, прижимая ладонь к ее рту, чтобы удовольствие затмило мои истинные эмоции. Она стонет в мою ладонь, глаза широко распахнуты, пока я трахаю ее жестко и грубо, и каждое соприкосновение наших тел кажется знакомым и чертовски идеальным. Я смакую каждую секунду нашего единения, потому что она в моей власти, под моим контролем, и так должно быть всегда.

Ее спина ударяется о стену с каждым толчком, и по ее дыханию я понимаю, что она близка. Ее стоны усиливаются, глаза закатываются, и я зарываюсь лицом в ее шею, переполненный запахом кокосового шампуня и духов, которые я ей купил…

— Блядь, — стону я ей в шею, когда она кончает и сжимает мой член, и мой оргазм следует за ее, мое тело натягивается струной рядом с ее, дыхание перехватывает, когда вспышки удовольствия проносятся по мне и сквозь меня.

Мои мышцы расслабляются, дыхание выравнивается, и Денвер тихо вздыхает.

— Лучше любой награды.

Я улыбаюсь, уткнувшись в изгиб ее шеи, целуя ее, наслаждаясь этим чувством. Чувством, за которое я боролся и ради которого убивал.

— Еще бы, черт возьми.

— У меня в сумочке есть салфетки, — говорит она, когда я выхожу из нее. Я опускаюсь на колени, чтобы привести ее в порядок, а она ухмыляется мне.

— Что?

— Ничего. Просто… мне нравится то, где мы сейчас находимся.

Я выгибаю бровь:

— В подсобке?

— Нет. В этом, — она жестикулирует между нами, и я встаю. Она поправляет платье. — У нас все хорошо, правда? Мы счастливы?

Я убираю волосы с ее лица, мечтая вытащить заколки и запустить пальцы в рыжие локоны, вдохнуть ее аромат и забрать ее домой. У меня есть и другие желания, но я держу их запертыми внутри.

— Мы идеальны.

Мы возвращаемся в бальный зал, и когда Денвер утаскивают от меня нетерпеливые гости, я иду к бару и наблюдаю, как люди порхают вокруг нее.

Первые несколько месяцев нашего брака казались слишком хорошими, чтобы быть правдой. Когда я возвращался домой после адского дня, она была там — бодрствовала и была готова слушать, или сонная, готовая к тому, чтобы я ее обнял. Ее повседневные дела становились предметом нашего обсуждения за ужином. Она рассказывала мне о своих переживаниях по поводу принимаемых решений, о страхах, что делает недостаточно или все делает не так.

Мы разговаривали. Мы делились. Мы стали той парой, которая зависела друг от друга. Мы все еще злились и ссорились, и прошлое дышало нам в спину, но осознание того, что мы делим одну постель и одну жизнь, стоило всего этого.

Она была женой, которая мне была нужна, которую я хотел. Ее бизнес процветал. Ее успех достигал вершин, которые заставляли меня гордиться. Когда ее имя упоминали за покерными столами и за выпивкой, это было для того, чтобы похвалить мою жену, и я был прямо там, с ними.

Моя жена. Моя маленькая птичка. Мой партнер.

А потом все изменилось.

Одной встречи с Дорианом Эддардсом оказалось достаточно, чтобы она стала… больше. Больше, чем просто миссис Люкс с прибыльным бизнесом и растущим влиянием в городе. Она стала женщиной, которая может дать отпор, женщиной, которую нельзя переступать — кто бы ни попытался это сделать. И это заметили.

Никто не любит Эддардсов. И даже мои моральные принципы не настолько, блядь, искажены, чтобы я стал связываться с такими, как они. Но это влиятельная семья, чье имя ассоциируется с перемещением и продажей людей по всей стране.

А потом Денвер взяла и отрезала палец сыну Паука.

Чистая случайность, и она стала известной.

Наши ужины больше не сопровождались ее просьбами о помощи. Она не согревает для меня постель, когда я прихожу домой. Она не делится своими тревогами, неудачами или сомнениями.

Я узнаю о ее победах от других мужчин.

Одно дело знать, что она набирает обороты благодаря слухам, совсем другое — когда я обнаружил, что она встречалась с Самуэлом Лок Шун Лау, и ходили слухи о том, что они собираются открыть казино вместе.

Триады не ведут дел с Люксами. Самуэлю я не нравлюсь, как и его отцу, но меня это никогда не беспокоило, потому что у меня есть свой способ зарабатывать деньги.

Но Самуэль встретился с Денвер. Самуэлю нравится Денвер. И последние шесть месяцев они потратили на то, чтобы заключить сделку по созданию казино, которая принесет им обоим миллионы.

А мне пришлось услышать об этом за ужином с мужчинами, которые мне даже не нравятся.

Когда я предъявил Денвер претензии по этому поводу, она извинилась, но была взволнована. Она сказала, что хотела убедиться наверняка, что все получится, прежде чем рассказать мне, потому что хотела заставить меня гордиться ею.

По ощущениям это было не так. Я чувствовал себя застигнутым врасплох ее успехом.

Но я притворился. Я сказал ей, что горжусь. И когда она приходила домой измотанная переговорами и поисками земли, я был рядом. Я слушал, хотя она никогда не просила совета. Я утешал, хотя ей это явно было не нужно.

И каждый день это съедало меня заживо.

Хотя я сам об этом просил. Я говорил ей не стоять в моей тени.

Я просто никогда не ожидал, что буду жить в ее.

Поэтому, когда появилась возможность помешать открытию казино, я ею воспользовался. Мэр занимает свой пост только благодаря моим деньгам, поэтому, когда мы пили обязательные напитки, чтобы обсудить мои финансовые вливания в его следующую предвыборную кампанию, он бросил небрежное замечание об экологах и продаже земли Денвер. Все чисто, сказал он, и беспокоиться не о чем. Никаких проблем, добавил он уверенно.