Я топаю ногой.

— Ладно, но ты меня заставляешь.

По крайней мере, я буду говорить это самой себе. Сегодня вечером, когда стемнеет и я буду одна в своей постели, вспоминая, как был раздавлен Рейнджер, когда я только упомянула Макьюэнов, я скажу себе, что это Льюис заставил меня прийти сюда на обед к Хелене.

Но на самом деле это единственное, чего я хочу.

Хелена дважды за последние несколько дней приглашала меня, и я наконец сдалась. Я хочу узнать больше о своей маме, папе и их жизни здесь до моего рождения. Я хочу окунуться в их мир и услышать истории, о которых Рейнджер не знает или не рассказал бы, если бы знал. Это мой шанс узнать мир ДеЛука и Галлахеров до того, как я родилась, и я буду вечно жалеть, если упущу его.

Я звоню в дверь и жду. Слышится цокот каблуков по паркету, и дверь распахивается перед сияющей, раскрасневшейся Хеленой. Ее темные волосы распущены, серебристые пряди ловят свет, когда она заключает меня в объятия. Ее синий кашемировый свитер подчеркивает цвет глаз, и он такой мягкий под моими пальцами, когда я обнимаю ее. Это мамины объятия — самые лучшие, каких я не чувствовала уже больше десяти лет.

— Проходи, проходи. Ты же замерзла!

Она растирает мне руки и ведет через прихожую, стены которой увешаны семейными фотографиями. На полу стоит пара детских ботинок — полагаю, Холли, — а у приставного столика прислонен маленький розовый зонтик, на столике стоит чаша, полная ключей и блестящих резинок для волос.

— Холли часто здесь бывает? — спрашиваю я.

— О, постоянно. Мы обожаем, когда она здесь, — говорит Хелена, ведя меня на кухню.

Восхитительные ароматы наполняют открытое пространство, а на плите бурлит большая серебряная кастрюля. Комната в мятно-зеленых тонах большая и обжитая: раскраски и газеты сложены стопкой рядом с вазой, полной полевых цветов, наполовину наполненный бокал охлаждённого вина стоит у деревянной разделочной доски, а на ней — наполовину нарезанная буханка хлеба, крошки рассыпаны по столешнице.

— Ты сварила суп? — спрашиваю я.

Она кивает и отодвигает для меня табурет. Льюис мнется у двери.

— Заходи, на всех хватит.

Она наливает мне вина, а Льюису воды, порхая по кухне с легкостью, быстротой и грацией. Она готовит сэндвичи, от вида которых у меня ногти впиваются в столешницу — так аппетитно они выглядят, а когда она ставит передо мной тарелку дымящегося супа с говядиной, мне хочется выпить его прямо из тарелки.

Когда мы заканчиваем, Льюис остается на кухне, чтобы взять добавку, а мы с Хеленой переходим в гостиную и устраиваемся на диване, поставив между нами доску со сладостями и недопитую бутылку вина.

— Ну, — говорит Хелена, поджимая под себя ноги. — Давай поговорим по душам. Спрашивай о чем угодно, дорогая.

О чем угодно. Внезапно мне хочется еще вина, но я удерживаюсь от того, чтобы допить бокал, и вместо этого ставлю его на журнальный столик.

— Почему вы не пришли на похороны моей мамы?

Хелена выдыхает.

— Сразу к делу, ладно. Прежде чем я отвечу, ты должна знать: я очень любила твоего отца. Он не был идеальным, но он любил твою маму, и для меня этого было достаточно.

Я коротко киваю, мое сердце бешено колотится.

— Нас там не было, потому что перед самой смертью твоя мама подумывала о том, чтобы уйти от него, и я ее в этом поддерживала.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на нее, мои щеки горят от внезапного желания заплакать. Я знала, что мои родители не были особенно счастливы, но не думала, что все зашло так далеко. Они спорили, она волновалась, но они любили друг друга — даже ребенком я это видела.

Хелена берет меня за руку.

— Когда твоя мама уехала из города, Нико обещал, что все будет иначе. Он говорил: полгода, максимум год такой жизни, а потом он выйдет из игры. Им просто нужно было больше денег на счетах, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но это не закончилось. Никогда не заканчивалось. А твоя мама была в ужасе за тебя.

Она отдергивает руку, на ее лице отражается боль.

— Твоя мама звонила мне в слезах, и я сказала ей возвращаться. Сказала, что мы с Финном позаботимся о вас обеих. Твой отец узнал об этом и был раздавлен. Он умолял ее остаться, обещал, что на этот раз действительно выйдет из дела, и она дала ему последний шанс. Он узнал о том, что мы с Финном вмешались, и вычеркнул нас из жизни, а месяц спустя у твоей мамы случился сердечный приступ, и она умерла.

Ее глаза остекленели, когда она продолжила.

— Мы пытались помириться с Нико, но он был так зол на нас. А когда он умер, мы пришли на его похороны, но нас не пустили. Охрана сказала, что нам там не рады.

Я хмурюсь.

— Но… кто это устроил? Кто…

Ответ очевиден.

Рейнджер. Он знал, что Макьюэны придут, и отгородил их от меня.

Хелена, должно быть, думает так же.

— Финн пытался поговорить об этом с Рейнджером, но тот отказался нас видеть или разговаривать с нами. А когда мы узнали о завещании Нико, в котором он просил тебя перейти под опеку Рейнджера, мы пытались его оспорить. Нам это казалось бессмысленным. Мы все слышали слухи о том, что Нико и Рейнджер поссорились…

— Рейнджер солгал об этом, — мягко вставляю я, и стыд заливает мои щеки. — Я не читала завещание, мне его зачитали. Я поверила семейному адвокату.

Она делает маленький глоток вина. Я беру свой бокал и делаю то же самое.

— Мы знаем, что он солгал.

Я опускаю бокал.

— Вы знали?

Она кивает.

— О господи. Я знала, что это будет нелегко, но…

Она ставит бокал и открывает один из ящиков журнального столика. Выуживает оттуда какие-то бумаги, в основном конверты, и откидывается назад.

— В твой двадцать пятый день рождения мы получили письмо от твоего отца. Оно было написано до того, как он умер, кто-то его отправил, но мы до сих пор не знаем кто. Там говорилось, что он надеется, что забота о тебе станет для нас таким же благословением, как и для него.

У меня сердце холодеет.

— Мы ничего не поняли. Нико ни разу, ни единого раза не сказал нам, что хочет, чтобы ты перешла под нашу опеку.

Но настоящее завещание, должно быть, это предусматривало. Моя рука зависает у рта, я пытаюсь дышать. Рейнджер прочитал завещание и увидел, что последней волей отца было отдать меня Макьюэнам, и он изменил его.

— Как только мы поняли, чего на самом деле хотел Нико, мы отправились в Сан-Франциско. Но к тому времени ты уже вышла замуж за Уайатта, была беременна и казалась счастливой. Мы не хотели разрушать твое счастье драмой, — объясняет она. — Потом умер Тео… и Рейнджер сказал нам, что нам здесь не рады. Сказал, что ты горюешь и тебе не нужны посторонние люди, которые придут выразить сочувствие. В каком-то смысле это звучало логично, но Финн ни на секунду в это не поверил. Он ездил к тебе.

Но я не видела Финна. Ни когда умер Тео. Ни когда умер Уайатт.

— Рейнджер сделал все, чтобы разлучить нас, — говорю я.

Она кивает.

— Финн вернулся домой раздавленным. Я никогда не видела его таким. Он был на похоронах Тео и сказал, что ты выглядела такой сломленной, но что у тебя был Уайатт, а еще Рейнджер, и он… он хотел что-то сделать, но не хотел вторгаться в твою жизнь еще больше, чем уже произошло. Потом Уайатт погиб, и ты исчезла. Мы сходили с ума от беспокойства, но Рейнджер сказал, что держит все под контролем, что позаботится о тебе, и у нас не было другого выбора, кроме как верить ему, потому что мы не знали, где ты.

Я была на острове, скрываясь от своей жизни, встречаясь с Итаном.

— А потом… — Она выдыхает. — Несколько месяцев назад пришло еще одно письмо. Но это было для тебя.

— Для меня?

Я выдыхаю, и она протягивает мне нераспечатанный конверт, на лицевой стороне почерк моего отца. Денвер ДеЛука, а внизу адрес Макьюэнов.

— Оно пришло в посылке, где было сказано отдать его тебе на твое тридцатилетие… но до него уже недалеко, правда? — говорит Хелена, подбадривая меня открыть его.