Теперь, когда его пиджак валяется рядом, я могу разглядеть татуировки на его предплечьях, которые надеялась заметить в ресторане.

Рисунок сложный и потрясающе реалистичный. Кажется, будто его кожу обернули шелковыми вуалями, черепа и костлявые пальцы задрапированы в тонкий, изящный материал, изображенный с помощью чернил и иглы.

— Шелковая река Стикс, — говорит он. — Именно это я и просил.

Точно подмечено. Я протягиваю ему бутылку.

— Поэтому тебя называют Призраком?

— Это одна из причин. — Он делает еще глоток виски. — Мне было девятнадцать. Я думал, это будет выглядеть круто.

Мы несколько раз передаем бутылку друг другу, и я дрожу в своей мокрой одежде. Когда я в следующий раз смотрю на него, он протягивает мне свой пиджак.

— Моя мать убила бы меня, если бы я хотя бы не предложил.

Я не хочу его брать. Мы можем выбраться отсюда в ближайшие пять минут, и я буду в ярости на саму себя за то, что приняла что-то от него, когда в этом нет крайней необходимости.

Но мне чертовски холодно. Моя толстовка не сохнет, джинсы промокли насквозь, и я с трудом сдерживаю дрожь. Поэтому я беру предложенную одежду и решаю, что буду ненавидеть себя за это позже.

— Закрой глаза.

Он закрывает, а я стягиваю пальто и толстовку, отбрасывая тяжелые вещи в сторону. Я надеваю его пиджак, застегивая пуговицы. Не открывая глаз, он бросает мне еще и шарф, и я оборачиваю его вокруг шеи, чтобы прикрыть декольте. Он пахнет древесным, землистым, дорогим одеколоном, и, несмотря на то, кому он принадлежит, я вдыхаю этот аромат.

— Можешь открывать глаза.

Он открывает, и мы сидим в тишине.

Проходит еще час, но мы больше не пьем. Вместо этого я терзаюсь тем фактом, что сегодня ночью кого-то убила.

Это никогда не бывает легко. С брачной ночи я убила двоих мужчин, и оба пытались лишить меня жизни. Один — в клубе, парень, который решил, что грабить собственность Люксов — это умно, и направил на меня пистолет, когда его поймали. Второй случай был, когда мы с Рейнджером пошли в ресторан, и кто-то пытался угнать нашу машину. Рейнджер велел мне бежать, но я не могла оставить его, поэтому не побежала. Я выстрелила мужчине в сердце, когда он пытался прижать меня к земле и задушить.

Оба раза я рыдала. Оба раза Рейнджер говорил мне, что у меня не было выбора.

Сегодня вечером у меня был выбор. Убить человека или дать умереть отцу. Я не жалею о принятом решении, но сам поступок дался мне нелегко, и в этот раз рядом нет Рейнджера, который мог бы поддержать меня ночью.

Закрыв глаза, я пытаюсь представить, что бы он сказал. Он бы сказал, что гордится мной. Назвал бы меня выжившей. Своей маленькой птичкой. Своей женой.

Я имею право изменить тебя.

Когда я снова открываю глаза, Кольт наблюдает за мной. Я ерзаю на месте, плотнее укутываясь в шарф.

— Это тебя гложет, да? — тихо говорит он, а я сосредотачиваюсь на пылинке в дальнем углу. — Я думал, со временем станет легче. Чем больше я убивал, тем меньше это должно было лишать меня сна. Но нет. Дело уже даже не в самом действии. Дело в его последствиях.

— Приятно знать, что хоть один Харланд задумывается о последствиях своих действий. — Я шмыгаю носом, используя рукав его пиджака, чтобы убрать волосы, прилипшие к щекам. — У Рейнджера с этим проблем нет.

Я спала рядом с ним после того, как он совершал убийства. Его сон не был потревожен, его распорядок оставался прежним. Он всегда остается Рейнджером.

— Ну, некоторые находят убийство чем-то очищающим. Другие — нет.

Теперь я смотрю на него.

— А ты?

— Нет. — Он сжимает пальцы в кулак, мышцы на его предплечьях дрожат, и кажется, будто шелковая река Стикс оживает. — Никогда.

Я наблюдаю за ним, как и тогда, когда он стоял на улице, чувствуя притяжение к чертам, которые не должна замечать. Его только что высохшие волосы выглядят взлохмаченными, но все еще достаточно аккуратными, чтобы придавать ему небрежный, красивый вид. Эта новая рубашка — синего цвета, она подчеркивает пронзительность его глаз. И он играет со своим безымянным пальцем, на котором нет кольца, проводя по нему большим пальцем другой руки.

— То, что ты показываешь мне свою мягкую сторону, не означает, что я увижу мягкость Уайлдера, — говорю я. — Ничто из того, что ты скажешь сегодня ночью, не изменит того, что он сделал и как причинил мне боль.

Он смотрит на меня с почти сочувственным выражением, и я задаюсь вопросом, о ком он беспокоится — об Уайлдере или о себе. — Его убийство не принесет тебе облегчения.

— Кто-то должен заплатить.

— Единственный человек, который платит сейчас, — это ты. — Я вскидываю подбородок, словно это может отразить его слова. — Поверь мне. Если ты когда-нибудь будешь стоять над телом моего брата, ничего не изменится. Ты не почувствуешь никакого переключения. Горе не прекратится. Ты не убийца, Денвер. Не в том смысле. — Эти слова обжигают меня. Намек приводит меня в ярость — будто только потому, что я не «та самая» Люкс, я слабая. — Большинство из нас — нет.

— Рейнджер...

— Рейнджер — человек другой породы, — перебивает он. — Как и его отец. — Я поддерживаю зрительный контакт, не желая выдавать правду, несмотря на то, что он явно ее знает. — И я полагаю, ты знаешь, кто его отец.

Да, знаю, но я не собираюсь обсуждать историю семьи Макьюэн, особенно с Кольтом. Это не мое дело, и уж точно не его. Я поворачиваюсь к нему всем телом и скрещиваю ноги, плотнее закутываясь в его пиджак.

— Тогда скажи мне, Кольт. Если я не убью Уайлдера, что мне делать? Отпустить ситуацию?

— Да.

— Ты бы отпустил?

Он кивает. — Да.

— Я тебе не верю. — Я подаюсь вперед, и его, похоже, не смущает близость. — Если бы кто-то убил двух людей, которых ты любишь, прямо на твоих глазах, ты бы не ушел. Ты бы убил Уайлдера в ту же ночь и больше бы о нем не вспомнил.

— Но ты не убила его в ту ночь. Ты упустила преимущество убийства в состоянии аффекта, Денвер. Теперь у тебя было время, и предостаточно, чтобы обдумать свое решение. Именно это и делают взрослые, когда у нас нет роскоши списать убийство на сиюминутное решение. — Его выражение лица не сердитое, но жесткое. — А когда тебе дают пространство, время и контекст, все меняется.

— Какой контекст?

— Уайлдер — человек, который переживал тяжелые времена и облажался. По-крупному. Он расплатился за этот косяк десятикратно. Поверь мне на слово.

Гнев укрепляет мою решимость, разжигает желание повысить голос.

— Этого недостаточно.

— А чего будет достаточно? Изорвать его на куски? Слышать, как он плачет? Умоляет? Ты хочешь извинений, Денвер?

Я запинаюсь на полуслове.

— Нет, но...

— Ты вообще понимаешь, о чем просишь? — бросает он вызов. — Потому что это очень похоже на то, что ты хочешь вернуться в прошлое, а этого никто не может тебе дать. Кровь не смывается кровью. — Я всматриваюсь в его лицо — не знаю, что я там ищу. Ответ. Разрешение. Что-то, кроме той правды, которую он озвучивает. — В прощении есть сила, ДеЛюкс. Больше, чем кто-либо готов тебе приписать, но она там есть.

Сила. У меня ее больше нет, и она мне больше не нужна.

Я хочу покоя. Передышки от боли, которая кажется бесконечной. От постоянных покушений на мою жизнь, от конкуренции, от поиска сил просыпаться каждое утро и входить в роль женщины, которой я не являюсь.

Способность быть ДеЛюкс ускользает от меня, и я не знаю, время ли это, Рейнджер или смерть на моей совести, что стало причиной, но я хочу отпустить ее. Я слишком устала продолжать притворяться.

Может, мне стоит принять ультиматум Рейнджера. Стать его женой. Согревать его постель. Отвечать на вопросы журналистов о моих нарядах и песнях, под которые я люблю бегать. Может, Рейнджер прав — я буду совершать ошибки, потому что я не она. Я не ДеЛюкс. Я просто чертовски недостаточно сильна.

— Я искала тебя десять месяцев, — говорю я, мой голос звучит тихо. Уверенное выражение лица Кольта дрогнуло. — Я потратила почти год своей жизни на то, чтобы найти тебя. Найти его. А теперь ты просто… здесь.