Есть еще их корыстный интерес к Денвер, и это ящик Пандоры, который я отказываюсь открывать снова.

Я обвиваю ее за талию и перекладываю на кровать, чтобы встать. Моя кровь кажется горячей. Неприятно.

— Ты не приближаешься к Макьюэнам. — Я иду в ванную, агрессивно чистя зубы, пока она сидит в тишине и, без сомнения, пытается придумать способ манипулировать мной, чтобы я согласился на это решение. Я полощу рот и жду, и, конечно же, она появляется в дверях. — Больше не смей спрашивать меня об этом, Денвер. Я сказал нет, — бушую я, поворачиваясь к ней. — Я не доверяю Финну Макьюэну. Не после того, что он сделал со мной, с моей матерью...

Она поднимает руки вверх.

— Ладно, ладно. Я понимаю...

— Нет, черт возьми, ты не понимаешь! — гремлю я, и она замолкает. — Ты понятия не имеешь, каково это — не есть днями, зная, что остальные члены этой семьи живут в роскоши. Жить в сырой, покрытой плесенью квартире, выплевывая, черт возьми, свои легкие, пока твои единокровные братья и сестры на каникулах. Нас забыли, Денвер. Бросили гнить, черт возьми. Так что нет, ты не понимаешь, ты никогда этого не поймешь, и я запрещаю тебе связываться с этой чертовой семьей!

Наступает тишина. Тяжелая пелена. Мое горло горит оттого, что я повысил голос, и что-то внутри груди словно сдвинулось с места. Я не осознавал, что подошел так близко к ней, что ее спина прижата к дверному косяку, а глаза широко раскрыты. Я сжимаю ее запястье, но не помню, как схватил его.

Денвер смотрит туда, где я держу ее, а затем снова на мое лицо.

— Ты прав.

— Да, я, черт возьми, прав, — говорю я и отступаю от нее. Моя кожа горячая, дыхание неровное, и я смотрю на свои дрожащие руки. — Я прав.

— Ты прав. — Денвер обвивает меня руками, прижимаясь щекой к моей груди. — Мне жаль.

Я заключаю ее в объятия, прижимая к себе, сосредоточившись на всем, что я люблю в том, чтобы быть так близко к ней. Запах ее шампуня. Тепло ее тела. То, как она мне подходит.

То, как она всегда мне подходила.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — Я больше не буду поднимать эту тему.

Только когда я закрываю глаза, я чувствую слезы на своих ресницах и молю Бога, чтобы она их не увидела.

Макьюэны не могут получить ее. Не могут. Она моя. Не Нико. Не Уайатта или Итана.

Моя.

Я отстраняюсь и целую ее. Я целую ее, потому что мне нужно чувствовать что-то, кроме того, что я чувствую сейчас, и она отвечает на поцелуй. Когда я снимаю с нее футболку, она останавливает меня.

— Ты уверен, что хочешь этого сейчас?

— Да. — Я снова целую ее, она подается навстречу и не возражает, пока я раздеваю ее. — Иди в душ. Я хочу смотреть на тебя. — Она всматривается в мое лицо, нахмурив брови, и я чертовски ненавижу это. Мне не нужна ее жалость или беспокойство. У меня есть сила, а не у нее. — Сейчас же.

Она отходит и включает душ, перегородка, которая идет вдоль одной стороны ванной комнаты, быстро запотевает. Я смотрю жадными глазами, как она двигается под струей воды, ее волосы темнеют до кроваво-красного цвета, пропитываясь влагой. Она запрокидывает голову, вода стекает по ее ягодицам и ногам, глаза закрыты, она позволяет струям согреть ее.

Она всегда была невероятной. Гладкая кожа и мягкие изгибы, длинные ноги, между которыми я был бы счастлив умереть. Она прекрасна. Настолько прекрасна, что сердце сжимается от боли. Она — все, чего я когда-либо хотел, все, за что я боролся, и я разрывал себя на части годами, не нуждаясь ни в чем, кроме этого.

Я обвиваю ее за талию, прижимая спиной к своей груди, и она наклоняет голову, чтобы я мог ее поцеловать. Это мягко, медленно, и во мне вспыхивает тепло от того, что она здесь. Это успокаивает меня. Приводит в равновесие.

Я в порядке, потому что она рядом.

Она никуда не уйдет.

— Скажи, что я в безопасности, — шепчет она, и укол вины лишь усиливает боль моего прошлого. Она прошла через ад, а я добавляю ей страданий. Она поворачивает голову, чтобы заглянуть мне в лицо, ее глаза широко раскрыты и полны неуверенности. — Скажи, что все под контролем и я в безопасности с тобой.

Я закрываю глаза и прислоняюсь лбом к ее лбу, наслаждаясь болью, которая отступает, уступая место заботе о ней. — Тебе всегда последнее слово, любовь моя. Как только ты почувствуешь что-то, кроме безопасности, мы остановимся.

Она кивает и поворачивается в моих объятиях, грудь прижимается к моему прессу, и она покусывает пухлую нижнюю губу. — Куда ты хочешь меня?

— Позволь мне позаботиться о тебе.

— Нет. — Она качает головой, почти незаметное движение. — Я доверяю тебе.

Она действительно доверяет мне. Она доверяет мне во всем, несмотря на то, о чем я лгал. То, что она знает о моих поступках, непростительно, но вот она, стоит передо мной, доверяя мне саму себя.

Если бы она когда-нибудь узнала, что я скрыл...

— Рейнджер, — шепчет она, и я отгоняю эти мысли прочь. — Не будь со мной нежным. Я в порядке.

Я не думаю, что кто-то из нас в порядке. Мы давно прошли эту точку. Но разговоры об этом уничтожили бы те осколки, что у нас остались.

Я глажу свой твердеющий член. — На колени.

Она слушается, и я закрываю глаза, когда она проводит языком вдоль меня, мои мысли уходят на второй план, когда она обхватывает меня губами и берет глубоко. Теплая теснота ее горла расслабляет мои напряженные мышцы, и причины не делать этого отступают, когда я открываю глаза и любуюсь тем, как она давится мной.

— Ты можешь взять больше, — говорю я ей.

Она дышит медленно и глубоко и заглатывает мой член, глаза слезятся, одна рука давит на мое бедро, другая сжимает основание моего члена.

— Больше, — требую я, мой голос звучит грубо на фоне шума падающей воды в душе, и ее глаза расширяются, когда она принимает меня глубже, ее горло дрожит вокруг меня. — Хорошая, блядь, девочка. Это идеально. Ты чертовски идеальна. — Ее глаза блестят от похвалы, пока я медленно трахаю ее горло, ее взгляд не отрывается от моего, когда я ускоряюсь. Она принимает меня идеально, ее пальцы скользят между ног, дразня себя, пока я вхожу и выхожу из ее рта, одной рукой держа ее за волосы, другой поглаживая по челюсти. Но мне нужно больше. — Вставай.

Она отстраняется, ниточка смазки и слюны соединяет ее губы с моим членом. Она встает, и я поворачиваю ее, прижимая ее руки к стене душа, и пинком раздвигаю ее ноги.

— Будь грубым, — говорит она, и моя рука обвивается вокруг ее шеи. Короткий вздох срывается с ее губ, когда я притягиваю ее спиной к себе.

— Кто здесь главный, Денвер?

— Ты, — выдыхает она.

— Тогда почему ты говоришь мне, как тебя трахать?

Она сглатывает, ее горло дрожит под моей ладонью.

— Мне жаль.

— Не думаю, что тебе жаль, — шепчу я ей на ухо, а другая рука опускается вниз. Я щипаю ее за клитор, и она вскрикивает. — Тебе жаль?

— Д-да.

— За что?

— За то, что говорила, как меня трахать.

Я снова щипаю ее, ее голова запрокидывается, она трется о мою руку.

— Пожалуйста, Рейнджер...

— Дашь еще одну инструкцию, Денвер, и я, блядь, разорву тебя пополам, — рычу я ей на ухо, сжимая ее горло так, что ее губы приоткрываются.

Ее глаза затуманены желанием, когда они встречаются с моими, и она тяжело сглатывает, прежде чем сказать:

— Трахни меня, Рейнджер. Трахни меня так, будто ненавидишь.

Мой гнев под контролем, но я все равно сжимаю ее горло так, будто теряю рассудок.

— Ты пожалеешь об этих словах.

Моя рука покидает ее горло, чтобы схватить ее за затылок, прижимая щеку к стене душа. Одним быстрым, резким движением я вталкиваю себя в ее влажный жар, ее киска уже плачет, умоляя, чтобы ее взяли, вход гладкий, тесный и чертовски мой.

И я трахаю ее так, будто ненавижу. Потому что, может быть, часть меня действительно ее ненавидит. Может, та часть, которая готова саботировать ее успех, та, которая хочет запереть ее и оставить только для себя, — это та часть, которая презирает Денвер Люкс. Она становится всем, о чем я мечтал, и я хочу разбить эту ее версию вдребезги и оставить части ее себе, чтобы она никогда больше не была цельной. Поэтому я трахаю ее так, будто ненавижу, и слова, которые я не сказал, подпитывают каждый толчок.