Мама была напряжена и нервно покусывала губы. Против ее обыкновения, особой пышности наряда не наблюдалось. Серо-графитовое платье с черными лентами было довольно лаконичным. Мама обожала кружева, воланы и банты, сложный крой и вышивку стеклярусом. Ничего подобного в помине не было. Соника, в простом зеленом платье, поглядывала на нее с легкой усмешкой. Наверное, именно она оплачивала платье для мамы. Я знала их лица до последней родинки и ясно видела, что они в ссоре. В жестокой ссоре. Их держит рядом необходимость.

В мое беспросветное существование в рукодельной комнате самым любимым развлечением было следить за лицами женщин нашей семьи и соотносить их выражения со словами, которые они произносили. Со мной же не разговаривали, не вовлекали в общую беседу, вот я и подмечала мельчайшие изменения мимики.

Ирма сказала, что так тренируют следователей и актеров, этот опыт подарил мне нюх на враньё и особенную чувствительность. Я часто понимала то, что не говорилось вслух. Правда, в отношении Лео подруга моей наблюдательности не доверяла. Лео же хороший, а я чересчур недоверчива.

Папы не было. Естественно: конец лета, жатва и сбор урожая.

Мама время от времени бросала гневные взгляды на двух женщин, сидящих в первом ряду. Они были в трауре и держались за руки. Рядом и позади них сидело пятеро молодых людей, в возрасте от тридцати до двадцати, и три молодые женщины, примерно тех же лет. Их траурные платья были сшиты с большим кокетством.

В углу сидела пожилая пара, женщина поминутно вытирала слезы. Одеты просто, скорее всего, слуги покойного.

В третьем ряду скучало еще двое мужчин лет пятидесяти, в шитых золотом черных мундирах, чуть поодаль от них расположились две дамы в бархатных платьях и густейших вуалях.

У окна неожиданно заметила знакомое лицо Филиппа Нуаре, рядом с сурового вида зрелым мужчиной. По сходству черт решила, что это его отец. Это их родственник помер? Но при чем тут я? Моя мать? Соника?

Хотя… не вижу ли я тут всю мамину семью? Две донны в трауре, это те самые маркиза и графиня, презирающие неудачливую младшую сестру? Надо полагать, рядом их дети, мои двоюродные братья и сестры. Холеные, спокойные лица, тщательно уложенные волосы, дорогая одежда, явно сшита на заказ. Люди, не испытавшие в жизни ни горя, ни потрясений.

Я прикрыла веки, переходя на аурное зрение. Светились магией только бароны Нуаре и сам нотариус. Ничего себе, маг! А, ну да, ему же приходится заверять контракты и договора, для этого необходима толика магии.

– Итак, согласно воле завещателя, состояние делится следующим образом. Две трети отходят старшей дочери Айседоре Далосса, в замужестве маркизе Далоа́. Треть средней дочери Филумене Далосса, в замужестве графине Ман. Сумма наследуется ими в указанных долях, за вычетом некоторых предметов, предназначенных друзьям и соседям, и сумм, выделенных старым слугам за долгую преданную службу, как-то: жеребца изабелловой масти я дарю моему другу барону Нуаре. Трельяж орехового дерева моей соседке, графине Диакумбо; зеркало в серебряной раме следует передать младшей дочери Мирелле…

Донны с первого ряда дружно кивнули и злорадно посмотрели на маму. А я зацепилась за знакомое имя. Снова Диакумбо! Наверное, те дамы под вуалями – донна Эльгива и Руперта, больше некому. Ру не хочет показываться на глаза матери в нынешнем виде, а донне Эльгиве только вслед не плюются, вот они и завесились. Расследование получило широкую огласку, обиженных набралось изрядно, и молчать они не стали.

Донну Эльгиву перестали принимать и приглашать. Никто не поверил, что она не знала о проделках своего сына. Это нам Ирис поведала, держащая руку на пульсе всех новостей, еще в поместье у Дженни.

Нотариус зачитывал список дальше. Картины, ковры, оружие, комоды, шкатулки и табакерки обретали новых хозяев. Полторы тысячи далеров покойный выделил своей экономке и управляющему, супружеской паре Бунда, Агнессе и Пульхеру. Более мелкие суммы поварам, конюхам, горничным и лакеям из расчета тридцать далеров на человека.

Нотариус сделал паузу.

Пожилая служанка залилась слезами счастья, а молодой мужчина со второго ряда вскочил, решив, что оглашение окончено.

– Сядьте, ваше сиятельство, – потребовал нотариус. – Это первое завещание, составленное одиннадцать лет назад. Всем вам было известно его содержание, дон Далосса любил его обсуждать в кругу семьи.

– Есть и второе? – с усмешкой спросил полный мужчина в мундире.

– Есть. – Спокойно ответил дон Бонаке. – За полгода до своей кончины дон Далосса сменил завещание, и оно целиком отменяет первое.

Шок и неверие отразилось в глазах поросли семей Далоа́ и Ман. Донны Айседора и Филумена смерили друг на друга взглядами и медленно расцепили руки. Кузены громко зашептались, пихаясь локтями. Одна из кузин громко всхлипнула.

– Тишина! – потребовал нотариус.

Разговоры стихли.

– Его сиятельство дон Далосса счел необходимым сменить порядок наследования и учредить минорат.

– Что за ерунда! – вскочил один из мужчин в мундире. На его щеках загорелись некрасивые пятна. – Какой еще минорат? С какой стати? На это требуется разрешение монарха!

– Прошу вас сесть, маркиз Далоа́, или я больше ни слова не скажу.

Я с интересом рассматривала дядю-маркиза, это же первый маркиз в моей жизни! Внешне вполне благообразный, даже симпатичный. Мягкие черты лица, кудрявая челка, аккуратные усики. Однако зрачки расширены, руки трясутся, лицо налилось нездоровой краснотой. Я помнила его характеристику, данную мамой. Мот, гуляка, пьяница и любитель красивых юношей.

Наверное, упущенные две трети состояния Далосса представляли собой лакомый кус, если он так разволновался.

Зато мама привстала с места и облизывает губы. Несомненно, она знает, что такое минорат. Она младшая дочь семьи Далосса. Соника тщетно дергает ее за юбку. Перед маминым взором мелькают лошади, кареты, бриллианты, меха, шелка, шляпки, пушные пауки и палантины из их шерсти.

– Его величество удовлетворил прошение дона Далосса, а также позволил присоединить фамилию Фра Данкала к минорату, за неимением наследников этого имени. На основании этого решения дети дона Далосса, его старшая дочь, Айседора Далосса, в замужестве маркизе Далоа, их дети: Теодор, Ансельм, Аглая и Мишель, средняя дочь Филумена Далосса, в замужестве графине Ман, и ее дети: Аделина, Несса, Киллиан и Октав…

– Невыносимо! – простонал тот самый, нетерпеливый молодой человек.

Нотариус смерил его жестким взглядом и продолжил:

– Мирелла Далосса, в замужестве Фада, и ее дети: Руперта, Соника и Моник полностью лишаются прав на наследство.

Хором взвыли сразу несколько человек. Матушка, Руперта, тетки и маркиз. Кузены и кузины сидели, как громом пораженные, и только недоуменно переглядывались.

– Я младшая! – возмущенно завопила мама, вскакивая. – Значит, все должно принадлежать мне! Мне! Минорат достается младшему!

– Замолчи сейчас же! – крикнула Филумена.

– Уймись, – процедила Айседора. – От жадности помешалась?

Руперта вдруг громко зарыдала, согнув спину. Я видела, какие у нее острые под платьем лопатки.

– Мы так долго ждали, – разочарованно прогудел второй мужчина в мундире. Граф Ман. Ну, этот хоть ведет себя достойно.

– Так кто же все получит?! – заорал нервный маркиз. – Вы всех перечислили! Такое состояние!

– Я требую тишины! – нотариус хлопнул папкой об стол. Обвел всех грозным взглядом. – Я прекращу процедуру, если мне будут мешать!

Все недовольные затихли, только Руперта давилась под вуалью рыданиями. Я поймала вдруг взгляды Нуаре, они оба смотрела на меня.

– Донна, вам дать воды? – спросил нотариус.

Стакан был передан Руперте, и она откинула вуаль. Зубы застучали о край стакана.

– Ру?! – неверяще спросила мама и разом осела на стуле.

Соника приоткрыла рот, глядя на сестру:

– Что это такое? – просипела она.

– Ну, не томите! – потребовал кто-то из кузенов.