— Будет. Но хотя бы привычно, — признаю я.

Уголок его рта дёргается. Улыбка не получается, и хорошо. Мне сейчас не до примирительных улыбок.

Я закрываю жалюзи и выключаю верхний свет. На столе остаются три стакана.

— Что ты хотел сказать мне в суде? — спрашиваю я.

Кирилл проводит ногтем по размокшему краю папки.

— Что люблю тебя.

— И поэтому промолчал? — Я сжимаю холодный стакан.

— Ты просила не превращать оформление в ещё одну попытку остановить тебя. Я решил, что признание там прозвучит именно так.

— Правильно решил, — говорю я.

Он принимает и это. Я сержусь, потому что привычная ссора не начинается, и мне не за что зацепиться.

— Сейчас тоже можешь промолчать, — говорю я.

— Могу. Но ты оставила меня и спросила. — Кирилл наконец поднимает голову. — Я люблю тебя, Алина. Развод этого не изменил. И я не прошу вернуться.

Неделю назад последняя фраза принесла бы облегчение. Теперь я слышу расстояние, которое сама потребовала.

— Совсем не просишь? — вопрос вырывается раньше, чем я успеваю оценить его жалкость.

— Хочу попросить. Это другое.

Я забираю со стола свой кофе, делаю глоток и морщусь. Он остыл окончательно.

— Я тоже тебя люблю, — говорю в стакан. — Как выяснилось, суд такие вещи не аннулирует.

Кирилл сжимает папку. В другое время он уже был бы рядом: обнял, решил, что признание отменяет все предыдущие слова, начал составлять план возвращения. Сейчас остаётся на стуле.

— Спасибо, что сказала.

— Не благодари. Ничего хорошего в этом пока нет, — предупреждаю я.

— Для меня есть.

Я ставлю стакан так резко, что из крышки выплёскивается капля.

— Вот. В этом и проблема. Ты слышишь «люблю» и сразу находишь в нём решение. А его нет. Я могла бы сегодня поехать с тобой, завтра пустить домой, послезавтра снова назвать мужем — и всё равно ждать следующей беды. Не Антона. Не анализ. Любой беды, в которой ты за два дня решишь мою жизнь за меня.

Кирилл опускает папку на пол.

— Я понимаю.

— Правда? — Я встаю напротив. — Тогда скажи, чего я боюсь.

Он задумывается, и пауза впервые меня не раздражает.

— Что рядом со мной нельзя ошибаться медленно, — отвечает Кирилл. — Пока ты разбираешься, я уже что-нибудь подпишу, закрою, продам или запрещу. Потом приду с объяснением, но вернуть будет нечего.

Мне приходится отвернуться. Я сама не смогла бы сформулировать точнее.

— Да. Рядом с тобой небезопасно не потому, что ты злой. Ты быстрый. В кризисе ты становишься ещё быстрее и называешь это ответственностью.

— Я знаю, — Кирилл опускает голову.

— Теперь знаешь.

— Теперь, — поправляется он.

Я собираю мокрые салфетки. Кирилл держит пакет, пока я сбрасываю туда картон и стаканы. Несколько минут нам не обязательно смотреть друг на друга.

— За последние недели ты несколько раз поступил иначе, — признаю я.

Он не спрашивает, сколько именно раз. Просто ждёт.

— С Антоном ты сначала поднял логи. Потом пригласил аудитора. Сам сообщил банку, хотя мог спрятать часть проблем. Когда Максим отказался возвращаться, ты не позвонил руководителям тех бюро. Во всяком случае, я не нашла следов.

— Не звонил, — подтверждает Кирилл.

— На конкурс не вмешался. На защиту не пришёл.

Кирилл завязывает пакет и рвёт ручку.

— Последним особенно трудно гордиться, — произносит он. — Я не пришёл туда, где хотел быть, потому что сын не хотел меня видеть.

— Зато впервые не решил, что лучше знаешь, чего он хочет на самом деле.

— А оказалось, хотел, — напоминает Кирилл.

— Хотел и не хотел одновременно. Люди так умеют, Кирилл. Это не даёт тебе права выбирать удобную половину.

— Уже понял, — отзывается он.

— Не говори «уже». Ненавижу это слово.

— Хорошо, — сдаётся Кирилл.

— И «хорошо» тоже сейчас раздражает.

Он смотрит на меня почти беспомощно.

— Тогда что говорить?

— Не знаю. Можешь иногда злиться, — предлагаю я.

Кирилл бросает порванную ручку в пакет.

— Я злюсь, Алина. На себя. На тебя тоже. На этот дурацкий стол, на котором утопил отчёт. На то, что ты любишь меня и всё равно не зовёшь домой. Иногда я злюсь, что Максим проверяет каждое моё слово, хотя сам позвонил. И каждый раз напоминаю себе, что проверку устроил я. Так подходит?

Я неожиданно смеюсь. Один раз, почти всхлипывая.

— Намного лучше.

— Рад соответствовать, — говорит Кирилл.

— Не порть.

Он замолкает. Потом берёт новый пакет и начинает перекладывать мусор. Я придерживаю край. Наши пальцы встречаются на тонком пластике, и Кирилл первым убирает руку.

— Я не могу обещать, что больше никогда не сорвусь, — говорит он. — Раньше бы пообещал. Даже поверил бы себе. Сейчас могу обещать другое: если захочется немедленно решить за всех, сначала спрошу. Если не получу ответа, подожду. Если ждать нельзя — объясню, что делаю и почему.

— А если снова забудешь?

— Получу последствия. Без разговоров о том, сколько хорошего сделал после, — отвечает Кирилл.

Я закрываю пакет и ставлю у двери.

— Это звучит правильно. И ничего мне не гарантирует.

— Знаю, — вздыхает Кирилл.

— Снова.

— Прости. — Кирилл потирает переносицу. — Я не знаю, что сказать так, чтобы тебе стало безопасно.

— Ничего. Безопасность вообще плохо создаётся разговорами. Она появляется, когда проживаешь с человеком десять обычных дней и на одиннадцатый не ждёшь удара.

— А ты позволишь мне эти десять дней? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Не сейчас. Я не хочу выдавать тебе испытательный срок. Ты превратишься в лучшего человека на десять дней, сдашь экзамен и будешь ждать диплом.

Он кривится, потому что узнаёт себя.

— Справедливо.

— И перестань всё время оценивать мои слова как справедливые, — добавляю я.

— Алин, ты оставила мне очень узкий набор разрешённых ответов.

— Вот теперь узнаю мужа, — огрызаюсь я.

Слово повисает между нами. Бывшего мужа. Человека, чью фамилию я пока ношу по инерции, чьи рубашки больше не висят в шкафу и чьи шаги я всё равно узнаю в коридоре.

— Мы уже не муж и жена, — тихо напоминает Кирилл.

— Я помню.

— Это ты начала, — напоминает он.

— И продолжу. — Я сажусь. — Развод был нужен. Если бы я отменила его после второго анализа, мы бы решили, что кризис закончился. Вернулись бы домой и через месяц спорили, почему ты опять проверил мой договор без спроса.

— Я проверял потому, что твой прошлый подрядчик...

Кирилл обрывает себя. Я поднимаю брови.

— Продолжай. Очень интересно.

— Нет. Это была попытка доказать, что я опять лучше знаю, — вовремя обрывает себя Кирилл.

— И как ощущения?

— Отвратительные. Но быстрые, — признаётся он.

Мы оба смеёмся, уже не прячась. Смех заканчивается, и остаётся усталость. Я смотрю на него через стол, на мокрую манжету, на след кофе на рубашке, на маленький порез у большого пальца. Двадцать лет брака не исчезли. Они просто перестали быть разрешением продолжать как раньше.

— Я ничего тебе не обещаю, — повторяю я.

— Я не прошу.

— Но и не говорю, что всё закончено навсегда, — добавляю я.

Кирилл медленно выдыхает. Не улыбается, не встаёт, не делает из моих слов праздничную речь.

— Я услышал.

— Только это? — спрашиваю я.

— Если скажу больше, опять начну строить планы за двоих.

— Тогда только это, — соглашаюсь я.

Мы закрываем студию вместе. Кирилл предлагает подвезти, я отказываюсь. У парковки он оборачивается. Я ещё стою под вывеской, и мы киваем друг другу.

Следующие четыре дня он не пишет мне. Максим получает две статьи, контакт бывшего студента и ни одного вопроса про билеты. Со мной Кирилл не ищет случайных поводов заговорить. Сдержанность, о которой я просила, на практике оказывается почти невыносимой.

В пятницу вечером в студии начинает мигать свет над столом переговоров. Электрик, которого обычно вызывает администратор, занят до понедельника. Я снимаю крышку выключателя, вижу три одинаковых провода и вспоминаю, как Кирилл однажды за пять минут нашёл здесь плохо затянутую клемму.