Она улыбнулась, очарованная как картиной торгующегося дракона, так и загадкой, как ему это удалось. Ей стало интересно, что же передатчица потребовала взамен.

— Тогда, Сара'ала, зачем ждать? Даже если Высокие Небеса вечны, миру, в котором мы живем, скоро придет конец, хотя нас здесь не будет, чтобы это увидеть — наши кости давно обратятся в прах.

Его веки затрепетали, словно от слишком сильных эмоций, которые он не мог вынести.

— Только ты, дорогая, можешь говорить о смерти с нежностью.

Он склонил голову. Она поднялась ему навстречу.

Не имело значения, что она могла вообразить себе с закрытыми глазами. Его губы коснулись ее губ, когда ее коснулась его, и все это было лишь малой частью того, что их объединяло: руки, обвивающие друг друга, тела, дрожащие так, словно они могли слиться воедино в пылу своего желания, и даже больше, помимо этого, неосязаемое притяжение, которое испытывают две души, стремящиеся друг к другу, чтобы стать одной. Доброта и доверие. Острое предвкушение желания и тепло рук, с таким нежным удовольствием скользящих по пояснице.

Она поцеловала его, он поцеловал ее, и они не торопились с этим. Все, что она хотела сказать, она произнесла в их объятиях. Что касается его, то он горел под ее руками так, словно вот-вот вспыхнет огнем. Может быть, так поступали драконы, когда отдавали свои сердца другим.

Но выдох не может длиться вечно.

Им пришлось расстаться. Расставание было сладким, и острым, и ранящим, но Сара'ала улыбался так, словно радость была одновременно и болью, а у Элен, которая никогда не плакала, на глазах выступили слезы. Слезы радости и печали, потрясения, удивления, ожидаемой боли и даже надежды, какой бы крошечной ни была надежда.

Ибо что такое надежда, если она вообще что-то значит? Что такое любовь, если она вообще что-то значит? Что это было? Слияние двух случайно встретившихся душ? Даже если Высшие Небеса приложили руку к тому, чтобы направить ее к Трем Шпилям, где его лишенная тела душа ждала, когда ее унесет океан судьбы, волна удачи была еще сильнее. Он был свободен, но он не был свободен. Она была жива, это было правдой, но только потому, что много-много лет назад крошечная девочка, брошенная в море, чтобы утонуть, вместо этого была подхвачена случайным течением и выброшена на берег, хотя, возможно, она упорно плыла. Она никогда не узнает, как получилось, что она жива, а не умерла, ни в тот раз, ни во все последующие.

— Я бы хотел, чтобы это было не так, — сказал он так тихо, что она едва расслышала его.

— Я рада, что это так, — твердо сказала она. — Лучше это, чем ничего. Один кусочек праздничного торта, даже если это все, лучше, чем ничего.

— Что такое праздничный торт?

— Уверяю тебя, он очень вкусный, — поддразнила она его.

Он изучил выражение ее лица, на этот раз не проявляя своих самых сильных эмоций в сдержанной улыбке.

— Мне нравится, как ты наслаждаешься тем, что у тебя есть.

— Всего один поцелуй?

Он прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза.

— Передатчица сказала, что с Ксилси она бы пошла дальше.

— Ксилси! Что, я недостаточно хорошенькая?

— Признаюсь, какие бы у нее ни были возражения, это выше моего понимания, потому что я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Ты обиделась?

— Нет, нет, я рада за Ксилси, хотя, по-видимому, она отказалась бы от любого предложенного пирога. Тем не менее, это помогло бы ей забыть Джирви.

— О, нет, я прошу тебя, только не это. Они все еще вместе?

— Знаешь, я думаю, что путешествие пошло им на пользу. Даже если им предстоит пройти еще немного, прежде чем они смогут примириться друг с другом. Но о чем ты договорился с передатчицей, любовь моя?

Он отстранился, держа ее на расстояние вытянутой руки.

— Как ты меня назвала?

Она улыбнулась с упоительным чувством восторга, словно ее обдувал легкий ветерок.

— Нечестно дразнить меня этой улыбкой, ведь я уже израсходовал свой единственный поцелуй. — Черты его лица исказились в горько-сладком выражении, смирившемся, язвительном, и все же, как и она, он был рад даже этому промежутку времени, проведенному вместе.

Самым странным было то, что, хотя принц и передатчица были совсем не похожи друг на друга — он был человеком с черными волосами и глазами цвета ивовых листьев, а она айвуркой с мерцающей кожей и лучистым взглядом, — в каждом из них призрак был полностью самим собой. Она узнала бы это озорное, ироничное выражение лица где угодно. Ее пронзила острая боль при мысли о том, что, довольно скоро, он вернет и это тело. И она никогда бы не попросила его оставить его себе, вопреки всем правилам чести. Да и он бы не согласился. Это было частью того, что делало его таким любимым.

Он вздохнул.

— Но у тебя, должно быть, есть вопросы, дорогая. У нас не так много времени.

— У меня действительно есть вопросы. Очень много. Знаешь, какой из них не дает мне покоя больше всего?

— Нет! Если бы я знал, я бы наверняка уже ответил бы на него, чтобы ты ни секунды не страдала от беспокойства.

— Надеюсь, что нет. — Она рассмеялась, затем посерьезнела. — Почему ты не рассказал Лувиаре о мертвом грифоне? Ты знал?

— Я не совсем понимаю, о чем ты спрашиваешь.

— Ты знал, что Лувиара все это время была агентом императрицы? Она предала принца.

— А, понятно. Это объясняет, почему она не с вами. Я не хотел спрашивать при других, чтобы мое невежество не выдало меня еще больше.

— Я думаю, что о тебе знают только принц и Кем. Почему ты специально сказал не рассказывать о грифоне Лувиаре, а не другим стражам?

— В ее тоне было что-то странное.

— Тоне?

— Остальные звучали правдиво, каждый по-своему. Они служат принцу или ордену стражей. Не то чтобы мне было дело до принца, но я ценю честную преданность, ибо, как говорят среди моего народа, «Глаза — для правды, крылья — для пробуждения к широте мира, конечности — для верности, которая несет на себе тяжесть нашего рода, и среди наших костей мы даем приют тем, кому больше некуда бежать». Это слишком длинный способ сказать, что мои усы шевелятся, когда я чувствую ложь. Почему ты улыбаешься?

— Твои усы. У тебя нет усов.

— Не в этот теле, хотя принц, я полагаю, мог бы отрастить усы, если бы захотел. Но я думаю, что он такой же тщеславный парень, как и я...

— Совсем не такой, как ты!

— Ближе, чем ты можешь себе представить! Чтобы закончить мою, к сожалению, прерванную мысль, я подозреваю, что принц считает, что усы не подчеркнут приятную симметрию его красивого лица. — Он слегка повернул голову из стороны в сторону, чтобы продемонстрировать обе стороны поразительного профиля передатчицы: широкие скулы и острый подбородок, уши с кисточками, колючие волосы. — И все же, это тоже прекрасное тело, верно? Сильное и приятное. Кажется, вы называете эти мягкие холмики грудью. Мне нравится чувствовать их на ощупь! И такая интересная нижняя часть, совсем не такая, как у принца!

— Больше пирог, чем сосиска?

Он строго посмотрел на нее.

— Какое поразительное сравнение!

— Люди могут много чего делать своими нижними частями. — При мысли о том, что именно это может быть, ей стало немного жарко. Она инстинктивно сильнее прижалась бедрами к его бедру, затем отступила на шаг, вспомнив, что он не получил разрешения ни на что, кроме одного поцелуя.

Он изучил свои руки, металлический блеск кожи айвурки, на которой не осталось и следа ожогов.

— Можно многое сказать об очевидной красоте этого потрясающего цвета кожи, который не так уж сильно отличается от того, которым я привык восхищать окружающих до того, как меня лишили тела. Хотя, конечно, тогда я сиял позолоченным величием золотого солнца. Но хватит обо мне! Что ты думаешь об этом теле?

— Думаю, у меня не было возможности полюбоваться этим телом в такой же степени, как другим. Хотя теперь, когда я думаю об этом, я не могу выбросить из памяти холодный взгляд передатчицы. Я вовсе не уверена, что она из тех людей, которые готовы выставлять себя напоказ так легко, как это делает принц.