— А я не брошу! Мы никого не бросаем! Папа так говорит.

"А меня бросил", – вздыхаю я.

— Уберите это... – плачет истерично Саша.

"Чего рыдать-то и орать так?" – пожимаю плечами. Подумаешь, мышонок.

Приношу пустую картонную коробку, подставляю Алисе.

— Давай его сюда, а то сердце разорвется у него.

Иваныч бдительно следит за нашими руками. И уходит следом за мной, за коробкой. Мышонок совсем крошечный. Кладу ему кусок морковки из холодильника и крупы.

— Ну мыша-то зачем? – тихо разговариваю с Ивановичем. Он сверху следит, как мышонок нюхает еду.

— У вас с Севером уже алиментов... – закатываю глаза. – Не расчитаетесь. Ты еще воробья принеси! Их не надо спасать. Они сами выживут.

Визг повторяется. Вздрогнув, снова бегу на кухню. В этот раз в мою сторону бежит неповоротливый Андрюша.

Александра опять рыдает.

— Мама...

— Ну что ты рыдаешь!

— Он мои вещи испортил.

— Новые купишь.

— На что?! Это бренд!

— Замолчи.

— Нервы уже не выдерживают, – жалобно признается Саша. – Ты знаешь, что мне пришлось вынести??

— Андрюша спал в мамином чемодане, – заглядывая, шепчет мне Алиса.

Испуганно.

— Не отдавай их! – смотрит на живность. – А то выкинут.

— Не отдам, – шепчу в ответ.

Я сердита на Севера. Очень. За вот это все.

Но Алиса и животинки наши не виноваты.

— Ненавижу... ненавижу это всё. Я хочу жить в квартире. В Москве! Я только из этой грязи вылезла. Ну за что мне это все, мам??

Это у нас-то грязь? У нас чисто...

— Не верещи. Пожила уже в своей Москве. Много хорошего нажила?

— Да я все понимаю, что перегнула, но жить тут??

— Потом уговоришь его. Север хороший, добрый. Квпртира у вас есть там. Сейчас надо во всем слушаться. Обиделся. Надо так. Я всё узнала, разведала...- слышу их шептания. – Можно принести кое-что.

Выхожу к ним.

— Север оставлял мне записку. Где она?

Только эта бабка могла ее похитить.

Смотрит на меня хмуро.

— Постыдилась бы.

— Где записка? – сурово требую я.

— Знать не знаю, где твои записки.

Саша с ненавистью и презрением смотрит мне в глаза.

— "Ваши". Не тыкайте мне. Верните записку.

— Ненормальная какая-то... – ворчит бабка, принимаясь перемывать мои чистые чашки.

— Это мои, не трогайте.

Забираю у нее из рук. Уношу к себе.

Если бы было куда уйти, я бы ушла. Но мне некуда.

Шепчутся, ничего не слышно.

На кухню не зайти, все поверхности заняты. И духовка и плита. Запахи витают очень вкусные. И я опять комплексую. Готовлю я так себе... Севера после Саши точно не впечатлю.

Прекрати ныть о своем Севере! У тебя Вася...

У меня Вася, да.

Наталья Антоновна велела ждать ее возвращения. А я не могу ждать. А вдруг его бьют?

Ломая себя, пишу Сергею Анатольевичу. Может, хоть скажет что-то...

Это ощущается как гадость. Как гадость, которую надо проглотить. Но что же делать?

— Мамочка, мама, давай запишем тренд!

— Элис... – отмахиваясь интонацией. – Я готовлю папе.

Мы словно живём не в разных квартирах, а в одной!

— Ну пожалуйста. Я спрячусь за твоей спиной, ты откроешь чупа-чупс, вот так назад рукой его, и меня как рыбку на него поймаешь. И вытянешь в кадр из-за плеча. Сейчас такой тренд!

— Элис... – устало.

— Мам...

— Элис!

— Я Алиса! – обиженно. – Хочу к па-а-а-пе...

Ах, я тоже хочу к папе Алисы. Но он так и не приехал.

— Где папа?

— Он скоро вернется.

Встречу с лопатой!

— Я сегодня к нему схожу, передам от тебя привет. Нарисуй ему что-нибудь.

— Что?

— Нас! Маму, папу и себя.

— И Ириску?

— Нет! Нет, детка, – расстроенно. – Семья это мы втроём. А она... она хочет, чтобы наш папочка был не с нами, а с ней. Она нам не друг! Она против нас. Понимаешь?

Алиса замолкает.

И это тоже очень больно.

Схожу... а куда это она к нему сходит, а??

В голову приходит только одна мысль, которая может в моих глазах отчасти спасти репутацию Севера. И я хвастаюсь за нее как за соломинку.

Ты попал в больницу? С чем-то серьёзным?! Что даже не можешь позвонить??

Ахнув, натягиваю джинсы и футболку. И как есть бегу в нашу центральную. Ибо сердце мое не доверяет телефонным звонкам. Мало ли что они там скажут? Надо лично.

Но ни в одном из отделений Дозорова Севера нет и не было. Обзваниваю другие больницы. Там тоже его нет.

Сижу в больничном сквере. Без сил... Даже не позавтракав, а время уже к ужину.

Господи, ну за что? Что я сделала плохого?

Пытаюсь припомнить все свои прегрешения. И вспоминаю только одно серьёзное. Светозар тот, который с Севером приезжал... он сказал – помощь надо отработать как волонтер. И дал мне визитку. А я так и не сходила.

Это серьёзное прегрешение!

Ищу в рюкзаке ту визитку.

Вот, на проспекте в центре тот волонтерский центр. Завтра обязательно пойду. Дома все равно невыносимо.

Собеседование мое в медиа-центре перенесли на завтра. Сергей Анатольевич мое сообщение не читает.

И я, унылая, плетусь домой.

Все у меня не эдак!

Иваныча забираю с улицы к себе. Завидев меня, спускается с сарая. Хорошо, что умный, и им в руки не дается. Увезут еще куда-нибудь.

На кухне висят шторы, стоит новый цветок и развешаны новые полотенца. На стене – натюрморт. Моя скатерть исчезла, вместо нее новая. И стильная вазочка. В вазе цветок. С моей клумбы у забора! Я его в лицо знаю.

И да, стало уютнее.

Я устало сажусь за стол. Сил готовить нет, скандалить тоже. Жую крекеры, запиваю водой.

Алиса ко мне больше не выбегает.

Выходит бабка...

— Ирина Алексеевна вас зовут? – миролюбиво.

— Угу...

— Я вот что подумала, Ирина Алексеевна. Жить же так невозможно будет. Ни семье их, ни вам. Ну нехорошо... согласитесь? Не по-людски. Мало ли, что там мужчина нагулял во время ссоры с женой. И вас я понимаю, на уши навешал, что свободный. Все понятно. Но жить-то дальше как-то надо?

— Как-то надо... – смотрю мимо нее в одну точку.

— А я вот квартиру в Кемерово продаю. Мы бы с моим дедом вашу половину бы выкупили, чтобы с детьми жить. И вам хорошо, и нам. А то... не по-людски будет.

— Я подумаю... – хмурясь, не смотрю ей в глаза.

Если все так, как она говорит, жить я здесь не смогу. Это можно будет сразу же умереть, представляя эту Сашеньку с Севером в постели за стеной. Умереть от разрыва сердца.

— А что ж тут думать? Давайте договариваться. Денег у нас немного. Но и у вас не хоромы.

— Я подумаю. Север приедет, и я скажу тогда, – упрямо цежу я.

Бабка цокает с осуждением.

— Ну зачем грязь эта... разборки... у них семья, ребёнок... неужто полезете? Вы же девушка приличная, сразу видно.

Угу, да...

— Я подумаю.

— А может, мы пока у вас снимем? А вы бы в другом месте пока, м?

— Нет.

— Ирина Алексеевна, ну, напряжение такое... тяжело так жить. Ну как ей, законный жене, вас терпеть на одной территории? Давайте ускорим?

— Записку верните. Я прочитаю, и ускорим.

Цокнув, отворачивается, начиная натирать столешницу.

— Непорядочно!

— Воровать чужие письма непорядочно!

— А вы меня не осуждайте! Не доросли еще. Я ради внучки на всё готова. Даже вашу грязь разгребать. Вот свои будут, и вспомните тогда!..

Ухожу из кухни.

Я очень зла на Севера! Лопата стоит в углу, у двери. И коль его нет в больнице, не гарантирую, что после возвращения туда не попадёт.

На прогулке в очередной раз подхожу к уже другому конвойному, стоящему у решётки.

В праве на звонок мне отказано. В самом начале разрешили позвонить со своего. Но мой разбит.

Уверен, это сыграла взятка болезного. Пакостный какой язвенник!

Упрямо ему объясняю, что у меня там ребенок остался. И что держат меня незаконно. И я даже не в курсе, насколько я здесь. Решения суда не было, как и самого суда. Он смотрит мимо меня, словно не слышит.