Но ничего-ничего, Ирина Алексеевна! Мы не сдадимся.

Присев в центральном сквере, открываю интернет. Ищу подработку.

Я уже практически на грани звонка Сергею Анатольевичу из мэрии. Но Север его так нахально отшил, что звонить очень неловко. А еще мне кажется, что Север психанет, если я туда позвоню.

Ну да, жену привезёт и как начнет от ревности к моим кавалерам психовать! – скептически иронизирую над собой.

Север, где ты! Появись, пожалуйста. Я как в болоте, ни одной опоры. Если ты не моя опора, тогда я хочу знать хотя бы об этом от тебя! И спасаться уже всеми средствами, не оглядываясь, не надеясь.

В городских вакансиях есть новое.

"Педагог по театральному искусству для детей". Оо... я хочу!

Опять ты, Ирина Алексеевна, неденежные варианты выбираешь. А денежные какие? В эскорт??

Как врезала бы сейчас этому эскортнику, честное слово! – злюсь на Севера.

Это бесчеловечно, Дозоров!

Звоню по номеру.

— Слушаю вас, – отвечает женский голос.

— Я по вакансии.

Представляемся. Богдана.

— Я несколько вопросов сразу задам, хорошо, чтобы вас зря не гонять? Образование есть в этой области?

— Закончила "Кит", Питер.

— Отлично.

— Работаю в Тюзе.

— Очень хорошо.

— С детьми лажу, подрабатываю аниматором, – опережаю ее вопросы. – Очень бы хотела в этом направлении... развиваться.

— Ожидаемая зарплата.

Вздыхаю.

— Не могу сказать. Мне, главное, с театром совместить. Зарплата не главное, – сам собой говорит мой рот.

Главное! Главное!! – пытается вклиниться разум.

— Я просто... хочу племянника усыновить. И если есть возможность получать по белому... Там это очень важно.

— Есть. Ждем вас завтра, Ирина! – с энтузиазмом. – На собеседование.

Я не очень-то радуюсь. А вдруг завтра все снова пойдет не по плану в фарватере моей черной полосы? Например, предпочтут другого кандидата. Нельзя заранее радоваться.

К дому подхожу уже по темноте. Сердце сжимается. Приехал? Проходя мимо его машины, внимательно разглядываю панель. Не поменялось ли что-нибудь.

В его окнах свет.

Как страшно...

Захожу к себе не дыша. И превращаюсь в слух, пытаясь уловить знакомый тембр через стены.

Но голоса женские...

Голодный Андрюша бежит ко мне навстречу. Я оставляла ему немного мягкого корма в миске. Все вылизано подчистую!

— Сейчас, малыш...

Сделав над собой огромное усилие, чтобы не забиться в самый дальний угол от этих женских голосов, иду на кухню. Не включая свет, только подсветку над столешницей, тихо делаю свои дела.

— Ты мне это прекрати! Квартиру чтобы вылизала. Наготовила всего мужику. Первое, второе, пироги! Отнесла. Шторы купи, повесь, цветочки купи в горшках, расставь. Пледик хоть какой-то. Уют чтобы был!

— Готовить то, что ты не ешь – эксплуатация и пережитки! – обиженный новенький голос.

— Глупая какая. Молчи мне лучше! – дрожащим от возмущения голосом.

Это он жену привез, да?!

А сам-то где? – зло щелкаю ножницами, отрезая от пакета молока кончик.

"Выходи, подлый трус!".

— Это все бесполезно. Был же Саркис. Я не знаю, что делать теперь.

— Там был, тут тоже была... Не святые оба. Закрыть глаза надо! Забыть эти подстилки. У вас дочь.

Шлепаю ладонью по выключателю. И намеренно гремлю посудой.

Голоса замолкают, начинают шептаться.

На кухню заглядывает грустная Алиса.

— Можно, я у тебя порисую Васиными карандашами? – шепчет.

Киваю. Голос мой пропал от всего этого.

Отдаю ей соску для Андрюши. Она любит его кормить.

— Мама приехала, да? – шепчу.

— Угу... ругаются с бабой.

— А папа?

— Не приехал, – вздыхает тяжко.

Ничего не понятно!

Алиса убегает. Я, замерев, стою, не зная, что тут делаю.

— А-а-ах! Скотина, ты такая! – со слезами в голосе и возмущением. – Это же Фурла! Ма-а-ам, он мне кожаную сумку пометил! Иди сюда! – голос приближается.

Задерживаю дыхание...

Иваныч, сиганув мимо меня, пролетает, газуя по полу, на мою половину.

Следом выскакивает женщина с полотенцем наперевес.

И мы глаза в глаза встречаемся с НЕЙ.

Я даже сначала не вижу ничего. Просто в груди больно и, одновременно, тошно.

Стоим, смотрим друг на друга.

Очень красивая... Глянцево красивая. Как куколка. Губы бантиком, ресницы, идеальный макияж. Тонкая, звонкая, фигуристая. Высокая! Не то, что я недоросль. А парфюм какой!

Господи... ну за что?! Зачем мне знать, как выглядит его жена?? И понимать, что я и рядом не стояла. Мне что, мало бед?

С презрением смотрит на меня.

Верхняя губа дергается в брезгливом оскале.

Да, я не Моника Белуччи...

Неуверенно поправляю волосы. В животе судорога. И лицо горит.

— Да что ж за тварь такая пакостная? – выходит и бабка эта.

И смотрит на меня так, словно это я неправильно воспитала Иваныча. А может, это и вообще про меня – "тварь"?

— Верните кота, – требует его жена холодно. – Это наш кот.

Ага, а ты его вышвырнешь!

— Нет. Только Северу.

— Но он же пакостит! – бабка.

А мне он не пакостит.

— Скажите спасибо, что не летает и не ядовитый, – цежу я.

Не обязана я с его женщинами церемониться, раз я "подстилка"!

Ухожу к себе, прихватив печенье. Сил нет там с ними находиться.

Сажусь напротив Алисы. Закрыв ладонями уши, она смотрит вперед.

— Всё будет хорошо, малыш, – шепчу, гладя ее по волосам. – Папа приедет и всем даст.

Вижу, что точила карандаши, прямо на мой раскрытый блокнот. Но она так расстроенна, что язык не поворачивается ругать. Просто аккуратно смахиваю, нечаянно размазывая графит по толстому листу.

— Ой... – подтягиваю ближе.

Размазанным графитом прорисовывается вразнобой несколько выдавленных... слов?

"мент"

"уроду"

"бабушк"

"хозяйка"

"разбил"

"яновых"

"люб"

— Хм! Что это?..

Я сплю с этими странными словами на бумаге, с детским суеверием в голове, что если положить нечто такое под подушку, то должен присниться смысл.

Но смысл упорно не снится. Потому что, я не могу заснуть. Внутри все отчаянно ноет.

Эти две женщины за стеной...

Мне от них тошно.

Как ты мог, Север, организовать мне это??

Я раз за разом подхожу к зеркалу, пытаясь сравнивать себя с Александрой. И я совсем не каноническая. Черты мои далеки от идеала. Я... хорошенькая. А она красавица.

Это так больно...

Помимо этого, спать мне не дает еще парочка рассмотренных слов на этом листочке: "...евер" и "...ня не буде...".

Под "урод" рисуется мне почему то Заботкин. Хотя откуда бы ему там быть?

Под "Евер" – Север.

Ну и "...ня не буде..." – это же наверняка меня не будет.

И как все это понимать?

Север оставлял мне записку? Разглядываю буквы. Почерк похож скорее на мужской, чем на женский. Буквы отрывисты и написаны скорее печатно, чем слитно. Это точно не почерк Васи или Алисы.

И только-только меня отключает, кажется, только закрылись глаза...

Я подпрыгиваю на кровати от женского истошного визга и причитаний!

Прямо в пижаме вылетаю на кухню.

— Брось! Брось! Скорее брось! Господи-боже. На улицу брось, в окно.

В их дверях между комнатой и кухней – Алиса. Растерянно сжимает в кулаке мышонка.

— Я ненавижу этого кота! – начинает плакать Александра, стоящая в красивом белье.

— Что вы орёте? – заходит с улицы бабка.

— Мама, этот кот притащил мышь! Прямо Алисе на кровать.

— Потому что это маленький мышонок! И его надо спасти! – прижимает к груди Алиса кулачок.

Мышонок, ни жив, ни мертв, замер.

— Брось заразу эту! – берет веник бабка.