Отмокнув в душе, собираюсь в интернат. Там сегодня будет Наталья Антоновна. Она курирует совет по опеке. И я очень хочу ее поймать.

У меня два "приличных" прикида, я их чередую. Сегодня узкая юбка ниже колен, блузка и туфли на каблучке.

В сам интернат без записи попасть невозможно, поэтому я ловлю Иштарову на входе.

— Наталья Антоновна! Подождите меня... Здравствуйте.

— Ирина, — узнает меня.

— Мне Васю не отдали, — жалуюсь я.

— Да, видела документы, — вздыхает. — Порадовать нечем.

— Что нам делать? — иду рядом с ней.

— Для начала понять, что просто повелением моей души вопрос никак не решается. Совет рассматривает нормативы и рекомендации. А что там у нас по ним?

Все по ним плохо!

— Доход пограничный. Тянешь только с детскими выплатами.

— Половина матерей живут с учётом алиментов и детских выплат! А у Васи два родителя в здравии, пусть платят алименты ребёнку.

— А вот так ты можешь говорить только мне, — шепотом. — Совет такие твои перлы может воспринять как корыстный мотив усыновления.

Обиженно затыкаюсь.

— Дальше. Жилплощадь... Тридцать метров при нормативе восемнадцать на человека.

— Двенадцать! Минимум — двенадцать.

— Совет очень не любит этот минимум. И это минимум при условии, что у ребёнка есть своё гнёздышко.

— Я сделала! Я купила ему такую кровать... знаете, где внизу парта и шкаф, а наверху спальное место. Мы там такое гнездо забахаем! А во дворе я ему сделаю спортивную площадку.

— Изъявительное наклонение при беседе с советом не применять! Или — уже сделала, или — в процессе и фото процесса.

— Поняла, — киваю поспешно.

И пока вы не узнали, что кухня не моя, а жилье в судебном споре... надо это как-то ускорить!

— Как это все поторопить бы?

— Что там у тебя с психологом?

Горестно рассказываю ей трагическую историю про коричневый и фиолетовый карандаш.

— О, Господи... Доколе? — закатывает она глаза.

— Она обещала к нам прийти.

— Потороплю ее. Проследи, чтобы в холодильнике был необходимый минимум — молоко, курица, яйца. И пару приготовленных блюд. Первое и второе. Несколько круп, макароны, корнеплоды. Консервы.

— Угу-угу... — запоминаю я.

— Что еще? Порядок, конечно. И шкаф с вещами ребёнка. На два сезона.

— Ну, он же растёт!

— Так надо, — разводит руками. — Возьми на вырост.

Легко сказать — возьми! На какие деньги взять?

— Ира, а может, ты замуж собираешься за хорошего человека чуть постарше? С постоянной работой? Шансы на опеку сразу возрастут.

— Нет... — вздыхаю я.

— Ну, наверняка же есть какой-нибудь порядочный мужчина. Ты такая красивая девушка...

Отрицательно качаю головой.

Нельзя же ей сказать, что единственный порядочный мужчина в моем окружении — эскортник?

Под шумок захожу вместе с Натальей Антоновной в интернат, общаемся. Идем по коридорам. Она на моей стороне. Но... Она не может отменить нормативы и правила.

— Я просто боюсь, что сразу после суда по лишению прав Васю передадут в какую-нибудь профессиональную приёмную семью. А ему нельзя к чужим, он очень шкодный. Его чтобы не прибить, надо очень любить, понимаете? Если его там кто-то тронет... Я не знаю тогда, ищите меня в тюрьме строгого режима потом. Потому что я приду с вилами!

— Ира, ну ты что, нельзя так. У нас хорошие профессиональные семьи.

— Нет! Только я хорошая. За себя я точно знаю.

— А напомни, что у Василия по родителям?

— Мама из семьи ушла. Оставила его с отцом.

— К другому мужчине? Новая семья?

— Да нет. Скорее из обиды, мести... Сказала — видеть Ваську не может. Потому что — копия отца.

— Господи... А отец? Социально неблагополучный?

— Отец у него ценитель "веществ". А так... у него бизнес в городе от родителей остался. Родители за границей. Деньги есть. Он не все время употребляет. Но иногда срывается. И Васька остается один или в опасных ситуациях. Последний раз Ваську вытащили из машины мчсники, здоровья им и счастья! Отец был под "котиками", разбил тачку и, забыв пристегнутого ребёнка в машине... ушёл.

— Ужас какой.

— Отдайте мне его, пожалуйста... У нас с ним больше никого вменяемого в родне.

— Ну все, давай, не расстраивайся, решение еще впереди, — стоим у кабинета директора.

Ни разу меня не приняла, гадина такая.

"Анна Валерьевна Шкурная. ИО директора", — читаю на табличке.

— Сейчас мы директора положительно настроим...

Дверь открыта, слышу, как отчитывает моего Ваську!

Он стоит возле вешалки на входе в кабинет.

— Это Вася... — шепчу Наталье Антоновне.

— Я знаю, что это сделал ты! — цедит директриса. — У тебя же все руки испачканы.

— Докажите! — борзо спорит Васька.

— Я тебе докажу!.. Ты у меня быстро в интернат на Северный полюс отправишься. Будешь там пингвинам чернилами одежду портить.

— Пингвины на ЮЖНОМ! — победоносно заявляет Вася. — А на полюс ехать — миллион надо! А у вас нет!

— У меня все есть!

— Потому что ворует у нас! Это все знают.

Ка-пец... настроили, так сказать, директора положительно.

— Здравствуйте! — стукнув риторически в открытую дверь, заходит Наталья Антоновна.

— Ой, здра-а-авствуйте! — не меняя злого взгляда, расплывается в улыбке... та самая "клиентка" Севера! Что приезжала и искала его.

"И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!"

— Иди пока... — машет мне незаметно Наталья Антоновна.

Да уж. Не самое подходящее время для знакомства.

— Так, Заботкин. Иди в... — замолкает, явно затрудняясь найти политкорректное направление при Иштаровой.

— ...в жопу? — не теряется Васька.

Стукнувшись об стену лбом, так и стою, в позе стена-лицо.

— Вот видите, Наталья Антоновна, с кем нам приходится иметь дело? Иди, Витя, иди...

— Я Вася.

— Иди, сказала! — выставляет его за дверь.

Перехватываю его.

— Вася, твою мать! — шепчу сердито. — Засунь свой язык...

— ...в жопу?

— Да, Вася, блин! Пойдем отсюда бегом. Я тебя пораньше заберу. Отпросимся у вашего дневного воспитателя.

По дороге выговариваю ему за его распущенный язык, и про то, что нельзя так говорить со взрослыми. И да, даже если они мудаки!

— Мудак — матерное слово? — задумчиво уточняю у него. — Или литературное?

— А оно от какого слова?

— Ыы... скорее матерное. Не говори так, короче.

И потом объясняю, что если он будет ссориться с директрисой, хрен нам, а не бутерброд с семгой.

— Вот что ты сделал ей?

— Пасту из ручки на плащ выдул.

— Вася!... — вскидываю руки к небу.

— Да она так быстрее меня отдаст! — заговорщицки.

— А если не мне?!

Объясняю ему про все, что нам нужно сегодня до вечера успеть. Потому что могут нагрянуть в любой момент.

Еще во дворе чувствую запах рыбы. Из окна?!

— О, нет!

Запах рыбы из бархата фиг вычистишь!

Скидывая туфли, бегу в кухню.

— Се-е-еве-е-ер! Нельзя рыбу в доме! Костю-ю-юм! — скользя ногами по залитому пеной полу, лечу прямо на плиту с раскаленной сковородой. — А-а-а-а!

Вижу только приближающееся пламя и увеличивающиеся глаза Севера, стоящего в стороне со шваброй.

Рывок!

Мы оба отлетаем к стене. И скользя ступнями по пене, обрушиваемся в обнимку на мокрый пол.

— Ыыы... — хриплю я.

— Ирина, блять...

— Вася, не заходи! — синхронно вскрикиваем мы, когда его любопытная моська высовывается из двери.

— Целуетесь, что ли? — подозрительно.

Практически...

Мой нос упирается ровно в его скулу. И наши губы очень близко. А еще он пахнет гелем для душа, немного сигаретами и чем-то животным, очень опасным... От чего быстро бьётся сердце.

— Нет! — барахтаясь, выбираюсь из рук Севера. — Здесь очень скользко!

Тугая юбка — по шву! До самых неприличных мест.