Через какое-то время выходит, держа в руках характеристику в файле.

— Пойдем, – забирает меня. – Где здесь отдел кадров, они допишут данные по стажу и печать поставят.

И я иду за ним, как утёнок. Так ходили у нас студенты за родителями при поступлении. А я бегала тогда одна.

Вытягиваю у него из рук.

— "...пользуется заслуженным авторитетом, уважением коллег и руководства. Отличается выдержкой, тактичностью, доброжелательностью и отзывчивостью. В общении вежлива...", – поднимаю на него глаза. – Как ты сделал волшебство?!

— Увы, это не волшебство. До нового года ты уходишь в отпуск за собственный счет. Но числишься в театре.

— Понятно... – тяжело вздыхаю я. – Штош... А потом?..

— А потом мы будем решать эту проблему. Пока решаем другую. Ты талантливая девочка, прорвёмся!

— Меня не возьмут в другой театр. Везде свои!

— Значит, у тебя будет свой театр. Человеку нельзя быть там, где его не хотят, детка. Особенно женщине. Женщины не для войны.

— А для чего?..

— Для любви. И здесь тебя не любят.

В любом случае, это лучше, чем увольнение, – уговариваю себя. Ведь все равно додавят.

— Почему мне так не везет?

— Тебе везёт, ясно? – строго.

— А как мне это почувствовать?? Все, что я пытаюсь сделать, не получается! Все всегда против меня! Меня везде не любят! Ты меня понимаешь? Как??

— Скажи: "Как хорошо, что я наконец-то уволилась, и мне не надо видеть эти мерзкие рожи каждый день!"

Бормочу, не вникая.

— "Не верю". Репетируй.

Заходит в кабинет кадровиков, оставляя меня в коридоре.

Оттуда выходит наша примадонна с кислым надменным лицом.

— ...Мерзкие рожи... – как раз бормочу я.

О, да.

Мы не здороваемся. Атмосфера у нас как в серпентарии. Может, Север и прав, и мне повезло уйти отсюда?

Вот бы Алла Борисовна забрала на себя руководство!

После театра мы едем в дом моего детства...

Давно не была там.

Смотрю в окно. На светофоре, Север сжимает мое запястье.

— Это что такое?

— Что?

— Стучишь...

Да, сердце мое надсадно лупит от тошного ожидания унижений.

— Я... не люблю... свою мать. И ее... Колю.

— Как мать зовут?

— Галина Филипповна.

— Мхм... понятно.

Едем дальше.

Зачем им ее характеристика?

Слушаю на своем телефоне пояснение юриста:

— "Органы опеки и суд принимают характеристики от родителей в делах об опеке. Они могут стать важным доказательством в делах о лишении родительских прав и определении опекуна. Официального бланка к родительской характеристике в законе нет, но на практике этот документ используется очень активно. Опека и суд рассматривают его как письменные объяснения близких родственников, которые знают ситуацию изнутри".

— Вот здесь, – показываю на дом.

Сидим молча в машине, смотрим на окна.

— Ааа!! – психую я, встряхивая руками. – Хуже нет просить у нее помощи. Сейчас вытащит из меня все, что есть! Еще и в долги загонит.

Крутит в пальцах сигарету. И я тоже хочу сигарету. Но не прошу. Потому что ему же не нравится.

— А мы не будем...

— А что будем? – жалобно смотрю на него, не зная, как подлезть к нему в объятия, чтобы пожалел.

Задумчиво прикуривает.

— Попросим не кидать нас в терновый куст.

— Мм... это гениально! – хлопаю глазами, прикидывая варианты.

— Должен же я соответствовать своей аферистке. Сыграй только на пятерочку.

— О... это я могу!

На улице уже горят фонари.

И мы, докрутив свой план-капкан, идем на поклон к матери.

Мебель вынесена во двор. Сверху разложен наш старый ковер. Груда каких-то тряпок. Халат расцветки "вырви глаз" развешан на верёвке.

Мама обожает фуксию.

— Это что за взрыв цыганской кибитки? – иронизирует Север.

— Не знаю. Наверное, ремонт.

Мы обходим шкаф, заходим в открытые двери.

— Мам! – зову я. – Ты дома?

В бигуди и с сигаретой выходит из большой комнаты.

Цвет ее волос больше не белый. Видимо, зелёнка не отмылась. Она русо-фиолетовых оттенков.

Недовольно и демонстративно оглядывает нас снизу вверх.

— Пришла... – морщит губы.

— Мам, мы по делу.

— А его зачем притащила?

— Он... Север... мой будущий муж. Ты же хотела, чтобы я вышла замуж.

— Окстись, идиотина такая! Он меня вышвырнул. И тебя вышвыривать будет при каждой ссоре.

— Он не такой. Это было недоразумение.

— Пф!

— Мам, ну мы по делам

— По моим делам или по вашим делам?

— По... общим делам. Меня вызывал судья... по поводу опеки.

— Это меня не касается!

— Касается. В бабушкиной квартире же три доли. Твоя, моя и Томы.

Заинтересованно нахмуривается. Она считает, что мы с сестрой должны обе доли переписать на нее.

— У Томы большой долг по алиментам. Официально она работала на какой-то высокооплачиваемой работе, получила гонорар, а алименты не перевела. И приставы рассматривают ее долю для гашения.

Мы понятия не имеем, что думают на этот счет приставы, но сегодня мы будем отчаянно врать. Все равно ей эту информацию никто не выдаст. А звучит правдоподобно.

— С какой это стати – долю?! – дергается ее лицо.

Мать эту квартиру сдает и живёт на эти деньги.

— Так мы пройдём? Не в пороге же обсуждать?

— Проходите, – кивает на кухню.

Север встает, опираясь на подоконник и складывая руки на груди.

Мы садимся за стол на табуретки.

— В общем, мне нужно, чтобы ты написала на меня хорошую характеристику. Что я могу воспитывать Васю. Что он ко мне привязан больше всего из родни. И так далее.

— После всего, как вы со мной поступали?! Этого не будет никогда! Хотя... переписывай свою долю и получишь любую характеристику.

— Мама, ну так же нельзя. Я твоя дочь. А Вася твой внук! Нам тоже нужны деньги, чтобы жить.

— Вы молодые, заработаете! Как это связано, не пойму? Ты про квартиру давай, рассказывай!

— Квартирка маленькая. И долю Томы будут продавать вечно. Кому она нужна, если там даже комнату не выделить?

Уж я то знаю, узнавала про это...

— Но вот сдавать ты ее уже не сможешь. Да и наша часть после продажи доли Томы не будет стоить ничего. Не проще ли квартиру продать целиком, пока не наложен арест? И забрать свои деньги.

Мама начинает нервно метаться по кухне. Хватает полотенце, кусает губы, швыряет полотенце...

— Но это не всё. Суд будет рассматривать тебя как плательщицу алиментов, так как ты имеешь дополнительный доход, а оба родителя уклоняются от алиментов.

— Что?! – хватается за сердце.

— Да-да... Но, если мне отдадут Васю, то я от твоих алиментов откажусь. Да и не актуальны они будут. Я должна буду содержать его сама.

— Это незаконно!

— Почитай закон.

— Я ни копейки не заплачу!

— Тогда и твою долю выставят на торги. У тебя же есть другое жилье.

— Беспредел! Бессовестные! Хотите без куска хлеба меня на старости оставить!

— Мам, ну давай, без трагедии, м? У тебя будет больше миллиона.

— Что я на него куплю?!

— Ну, а какой выход??

— Вы обе знаете, какой!

— Нет. Я не могу отдать своё. Что я от тебя хорошего видела? – перехожу на скандальные нотки. – Отдай тебе всё! Вот... – кладу перед ней бланк. – Хоть что-то хорошее для меня сделай!

— Ах, как ты заговорила! Тварь неблагодарная! Да чтоб тебе ни дна, ни покрышки! Бог тебя накажет за мать!

— Ир... – встревает Север. – Иди в машину.

Бросает мне ключи.

Выбегаю на улицу, подслушивая под открытым окном, где стоит Север.

— Галина Филипповна... у меня к вам альтернативное предложение, – прикуривает сигарету Север. – Мне чужого пацана воспитывать – нахрен не упало. Не пишите Ирине положительную характеристику, если желаете, конечно, счастья дочери. Иначе будет она его воспитывать... одна, – многозначительно.